Шрифт:
— Что? — подхватился на ноги Васька. — Разумеешь, блазень, свои слова?
— Разумею, Василь Григорьевич… Оставь девку… Очнется — сама уйдет. Не до девок ноне… Крамола плодится в сем доме! О том тщусь поведать государю, и ты сведешь меня к нему, Василь Григорьевич! А не сведешь, то и ты, стало быть, заодно с крамольниками, бо ты також пестун сего дома!
Карамазая Васькина рожа стала серой, как рубаха лежащей на полу девки. Видать, его не больно ретивый и трезвый ум все же сумел уяснить сказанное дьяком, и Васька струхнул…
— Тяжел государь, — сказал он, враз присмирев. — Спит… Паче башку на плаху, чем разбужать его. А как в заутро?
— Бог весть, что станется со мною до утра?! Покуда сердце и ум во мне живы, хочу обсказать государю все, что ведаю.
На полу шевельнулась девка, приподнялась на локтях, медленно повела вокруг глазами… Увидела Ваську — память враз вернулась к ней. Она рванулась в сторону, наткнулась на стену, затравленно вжалась в нее…
— Ступай прочь, — буркнул ей Васька и тоскливо сморщился.
Девка поднялась, оправила рубаху, шагнула к двери, а Васька, скосившись на нее жадной косиной, не удержался, перехватил ее у двери и неловко поцеловал в губы.
Даже хмельной сон Ивана был чуток и тревожен. Стоило Федьке Басманову подойти к его изголовью, как по его лицу тотчас пробежала легкая дрожь, и под веками качнулись крупные голыши глаз.
Федьку страшила эта необычайная чуткость Ивана, Ему всегда казалось, что к этому причастны какие-то иные силы, неземные и нечистые… Он и сейчас с жутью подступил к нему: горло тяжело забило комом… Федька хотел кашлянуть, но получился стон.
— Цесарь… Человек к тебе.
— Какой человек? — не открывая глаз, зло спросил Иван.
— Старицкий дьяк. Дело у него…
— Вышвырни его вон, — выцедил сквозь стиснутые зубы Иван.
— Дело у него, — не отступался Федька. — Больно важное, цесарь!
— Вышвырни его! — подхватился Иван и выпучил глаза.
Федька попятился к двери… Иван в ярости порыскал глазами, ища, чем бы запустить в Федьку, — Федька покорно ждал, но под рукой ничего не было, и Иван, скрипнув зубами, опустился на подушки.
— Что за дело? — спросил он глухо.
— Хочет дьяк о крамоле известить… Вызнал он лихие дела Офросиньины. Я пытал его, да отрекся он от меня. Хочет лише тебе в глаза поведать.
— Приведи, — так же глухо сказал Иван и, поднявшись с подушек, сел на постели, свесив к полу свои длинные ноги.
Федька ввел дьяка. Дьяк опустился на колени, припал лбом к полу.
— Встань, — раздраженно сказал Иван. — Ты потревожил мой сон не затем, мню, чтоб изводить меня своими коленопреклонениями?! Говори… Я слушаю тебя.
— Неправды великие измышляют на тебя, государь, в доме сем! Офросинья-княгиня воздух дорогоценный шила в Троицкую обитель… На воздусе том писано шитьем: «Сии воздух сделан повелением благоверного государя Володимера Андреевича, внука великого князя Ивана Васильевича, правнука великого князя Василия Васильевича Темного». И воздух тот она мигом на глаза кажет, вот, деи, кто государь истинный, и подучает шепотников словами теми… Како мне, слуге твоему, таковое в ум не взять да не раздумать — на добро иль на лихо сие деется?! Да како мне, раздумав, глазам твоим таковое не явить?!
Иван слушал дьяка, вонзив растопыренные пальцы в свое лицо: два оголенных глаза, словно выдавленные из глазниц, страшно смотрели из узких просветов между пальцами, но еще страшней была его тень на противоположной стене, на которую нет-нет и поглядывал дьяк. Должно быть, эта страшная, уродливая тень, шевелящаяся от колеблющегося пламени единственной горевшей в спальне свечи, вызвала в дьяке какие-то иные чувства и мысли — совсем не такие, с какими он пришел сюда, и он вдруг умолк.
— Что, дьяк?.. — отняв руку от лица, усмехнулся Иван. — Никак заколебалась твоя совесть?! Жалеешь, что пришел ко мне? Мнишь — не то войдет в мою душу, что ты хотел бы?! Боишься, что злобу вселишь в мою душу и она ослепит меня?
— Боюсь, государь, — прошептал дьяк.
Иван болезненно хохотнул…
— Мнишь — лише сейчас придет в мою душу злоба?!. И ты первый вселишь ее в меня?! Ты принес каплю…
— Капля море переполняет, государь…
— Ступай прочь от меня, — насупился Иван. — Ступай, коль душа твоя праведного зла страшится! Мне не потребны доносчики. Ступай!
Дьяк понуро пошел к двери… Федька Басманов выжидающе замер. Знал он, как безмерно притворен царь, и не верил, что он на самом деле намерен отпустить дьяка. Этот дьяк, так искренне преданный ему и каким-то чудом уживающийся в Старице, где преданность царю негласно считалась изменой князю, мог стать для Ивана как раз тем человеком, о котором он постоянно мечтал, вспоминая и нередко рассказывая Федьке о дьяке своего отца — Яганове, которого тот держал в Дмитрове, в уделе своего самого злонамеренного брата Юрия. Этот дьяк не только сам вынюхивал крамолу в уделе князя Юрия, но и склонил к измене многих его служилых людей, от которых дознавался обо всех изменных делах и задумах удельного князя. Благодаря этому дьяку Василий довольно легко справлялся со своим непокорным братцем и до конца своей жизни держал его в узде.