— Доконал, — спокойно сказал Дмитрий, но ноги мужика вдруг взвились вверх — он перевернулся через голову, подмял под себя пса. Рык пса стал глохнуть, прерываться…

— Узнай… — тихонько простонал старый боярин.

Мужик поднялся на ноги, изнеможенно покачнулся и, едва сделав шаг, упал лицом в окровавленный снег рядом с задушенным псом.

Лишь проводили масленицу, как снова взялся мороз. К третьему дню поста так настыло, что звон заутренних колоколов уже не расплывался над землей, а улетал стремительно в небо и осыпался оттуда частым щелком, словно по застывшему небу хлестали бичами.

Старый Хворостинин, услышав этот странный звон, сказал своему домашнему дьячку, читавшему ему в спальне по утрам псалтырь:

— По мне звонят… Ин как! Будто в колоду горохом.

— Студено, батюшка, — пропел дьячок.

— Исповедоваться нынче буду.

— Аки угодно, батюшка.

— Кого призовем?..

— Кого повелишь, батюшка. Архангельского протоиерея?..

— Гундос. Левкия от Чудова…

— Левкий, батюшка, с царем на брани.

— Жаль. Левкий исповедует — умирать не терпится.

— От Успения Перфилия…

— Возгря 34.

— От Благовещенья?..

— Благовещенцы Сильвестром провоняны. Елевферия от Новотроицы… Поезжай.

— Десять верст, батюшка… Лють морозная!.. Исстудим попа. Призовем от Николы Драчевского, не то от Вознесенья…

— Поезжай… Возьми сани с верхом… Шубы… покровы… Елевферию хочу душу вверить. К обедне вернись…

— Аки велишь, батюшка, — поклонился дьячок.

— Погодь… Сынов призови…

Дьячок еще раз поклонился, вышел. Хворостинин изнеможенно откинул голову на подушки, прислушался.

— Звонят, — шепнул он самому себе, закрыл глаза и уложил на груди крестом свои иссохшие руки. Хрястко, как льдины в ледоход, сшибались и рассыпались тяжелой капелью последние, уже не частые удары колоколов, и вместе с ними, удар в удар, надрывно билось под скрещенными руками его сердце. Удары колоколов становились все реже и глуше, и сердце все реже и глуше стукало в груди. Удар — и совсем нестерпимо дожидаться другого… Второй — и кажется, что до третьего уже не дожить.

Колокола стихают, стихают…

Хворостинин снял руки с груди, из последних сил уперся ими в подушки, приподнялся, громко сказал:

— Смерть, где ты? Покажься!

Тихо качнулось длинное пламя единственной свечи, стоящей у его изголовья, — вместе с ней качнулся зеленый полумрак…

Колокола смолкли, а сердце его забилось часто-часто, словно высвободилось из каких-то пут. Хворостинин упал на подушки, крепко зажмурил глаза.

— Тять, кликал?..

Хворостинин узнал голос Андрея, своего старшего, но глаз не разжмурил — долго еще лежал с напряженными веками, словно боялся, что это смерть голосом Андрея окликает его.

— Мы пришли, тять…

Хворостинин медленно раскрыл глаза — три тени стояли у его изголовья.

— Подымите свечу, — тихо сказал он. — Не вижу вас.

Андрей поднял свечу — тени стремглав перескочили на стену.

— Сыны… — Хворостинин набрал в себя побольше воздуху. — Помру нынче.

Только свеча дрогнула в руках Андрея…

— За попом уж послал… Вам — воля моя последняя. Дабы праздность и ленощи вас не сгубили… Дабы не почили на даровом, чести и места не ища… все по духовной 35 царю оставляю. Вам же, сыны… Тебе, Андрей, — саблю свою в бирюзовых ножнах, полоса булатная… насечена золотом. Тебе, Димитрий, — седло бархатное, серебром чеканенное, со всею снастью да цепи поводные серебряные… Тебе, Петр, — куяк с сустугами 36 и шелом к нему… Яблоко у него на навершии срезано… Ссек мне его Кудаяр-мурза, а я ему голову ссек. Не довелось мне сгинуть в поле… Ин помираю, как в бабьем подоле…

Хворостинин помолчал, старчески пощурился на сыновей.

— Сурова моя воля, сыны. Вижу, смутились ваши души.

— Воля твоя свята для нас, — сказал Андрей.

— Сурова, но справедлива. Не хочу приять вашей судьбе… дабы сами добыли, кому что по достоинству. Садитесь, сыны, на коней и езжайте к царю… Просите службы у него. Будет в угоду ему ваша служба, он вас пожалует больше, чем могу пожаловать я. Доверьте ему ваши судьбы, блюдите во всем ему верность. Царь — ваш отец отныне, и раделец ваш, и жалователь… Все, что придет от него, будет вашей заслугой и честью. Все, что отымется, будет вашим позором. И еще заповедать хочу вам… как встарь заповедал чадам своим славный княж Мономах… Ежели крест целовать станете, поначалу в сердце своем допытайтесь — устоите ли на том?.. Тогда целуйте! И, целовавши, блюдите, дабы не погубить души своей клятвопреступлением.

— Все исполним, в чем воля твоя, — сказал твердо Андрей.

— Тебя хочу слышать, Димитрий.

— На воле твоей стоять буду, — отозвался Дмитрий.

— Ты, Петр, братьям старшим послушник… По их воле ходить будешь, покуда не отставят тебя от воли своей. А посем — моя воля на младость твою… Что я рек, то тебе как заповедь божья. Преступишь ее из могилы дойдет мое проклятье.

— Твоя воля — одна дорога, глухо, сдержанно выговорил Петр. — Ежели изойдется она?

— Вспять пойдешь…