От слободы к слободе пошли перешепотки: будто прискакивал от царя брат царицын Темрюк с наказом к боярину Мстиславскому — ехать в новгородские и псковские земли войско на подмогу царю собирать. Верили, не верили, но шептаться не переставали. Наконец не стало терпенья: занудила безвестность и тревога… Весь посад всколыхнулся. Не сговариваясь, пошли к Кремлю, собрались у Фроловской башни, стали бухать в окованные железом ворота.

Сверху, с отводной стрельницы, заорал на них стрелец-вратарь:

— Эй, народ, расходься — пищали заряжены!

— Пищалью нас не стращай! Мы подобру пришли!

— Нам правду проведать!

— Нет правды!.. Расходься! — угрозливо кричал сверху стрелец. — Фитиль прилажу — будя вам ядрена потешь!

— Не гоношись, не гоношись! — закрикивали его. — Ишь, под небу вылез и ядреное раздаешь!

— Спущайсь сюды, мил-бел! Мы тебе наядрим хошь во все места!

Еще одна голова высунулась из-за бойничного зубца. Гулко, как било, прогудел над толпой надсадный голос:

— Эй, народ!.. Я стрелецкий голова Авдей Суков! Пошто скучились?

— Голова!.. Столкни-ксь нам тово еборзея! Пищалью стращал — нас, московитов!..

— Мы правду пришли вызнать, а он нас — пищалью!

— Зови болярина! — кричали из толпы. — Пущай станет перед нами и скажет!..

— Не вздуряйтесь! — еще громче крикнул стрелецкий голова. — Расходись!

— Не разыдемся! Зови болярина!

— Пущай скажет нам по правде про ратное дело.

— Уж кой час в неведенье!

— Зови болярина!! — заревела разом вся толпа. Замахали руками, засвистели, полетели на стрельницу комья снега.

— Птьфу! — плюнул с досады Авдей Суков. — Болярина им… Можа, самого господа бога?

— Бо-ля-ри-на!.. Бо-ля-ри-на!.. Бо-ля-ри-на!..

— Ну ждите, собачьи души!

Стали ждать боярина.

Кто молился надвратному Спасу 32 кто трясся от холода, толкался и орал, будто крик согревал, а кто в унынье и страхе молча ждал, что же будет дальше. Выйдет боярин или стрельцы пальнут из пищалей и делу конец. Но стояли в толпе и такие, которые если уж затевали что, то непременно должны были добиться своего. Таким и на стены взлезть не велико дело. Полезут, ежели в раж войдут: и ни стрельцы со своими пищалями не остановят их, ни строгий лик Христа — сдерут со стены и его, чтоб не охлаждал своим осуждающим взором разбушевавшуюся удаль. Таких лучше не распалять…

Знал об этом Мстиславский, потому и поспешил без промедления к Фроловской стрельнице, как только услышал от стрелецкого головы о собравшейся перед воротами толпе.

Мстиславский мог бы подняться на отводную стрельницу и оттуда говорить с подступившими московитами, но он решил выйти прямо к ним — лицом к лицу, чтобы ни в ком не зародилось подозрение, будто боится боярин толпы.

Коль боишься толпы — какова тебе вера тогда? Никогда еще трусу не верили на Московии.

Выйдя к черни решительно и спокойно, будто на гульбище к ним пожаловав, Мстиславский одним своим видом успокоил и самых ретивых смутьянов, и самых упрямых Неверов.

— Мое почтение и поклон вам, люди московские, — спокойно, негромко сказал он и низко поклонился.

Толпа безмолвно и недвижно, как мертвая, стояла перед Мстиславским; широкие, словно разодранные глазницы с синими белками неподвижных глаз, застывшие в страхе и удивлении лица, пустые черные рты, зябко сжатые плечи…

— Гляди ты… — опомнился кто-то. — Сам Мстиславый!

— Коль по чести своей я достоин вас слушать, московские люди, говорите, я слушаю.

— Достоин! Достоин! — закричали из толпы.

— Пошто оставили вы дела свои и заботы и сошлись сюда? Может, кто подбивал вас? — допытывался Мстиславский.

— Шли по доброй воле! И звали тебя, дабы ты сказал нам всю подлинную…

Из толпы выступил косматый угрюмый мужик, поклонился Мстиславскому.

— Кожемяк я, боярин. За Яузой дом мой. Дозволь от всего народу вопросить тебя про царя нашего и господаря Иван Васильевича, что в землю литовскую ушел с ратным делом. Чтоб не было в наших душах переполоху и смуты, скажи нам и перед иконой господней перекстись, — справил государь дело ладно иль худо?

За Никольским раскатом черкесы едва сдерживали лошадей. Толпа еще не видела их — все смотрели на Мстиславского и ждали от него слова.

Мстиславский стоял перед мостом через ров — место это было высокое, и с высоты он сразу заметил черкесов. Подумал раздосадованно: «Ох и ретив голова!.. Уже и Темкина всполошил. Загорится сыр-бор, а ворота настежь… Хоть боком катись в Кремль».

Лицо у Мстиславского посуровело, он повернулся к воротам, поднял глаза на надвратную икону и решительно, размашисто, будто бил кого-то невидимого, перекрестился.