…Лишь только первые лучи света выглянули из-за края неба, воевода Морозов поднял полк. Впереди пошел наряд. К его упряжкам припрягли еще по нескольку лошадей, снятых с не нужных уже, брошенных торящих плотов. За нарядом плотным строем шла конница, за ней, почти бегом, положив на возы оружие, шли пищальники и пехота.

Первые три версты прошли быстро, потом пешие притомились, стали отставать от конных. Пришлось и конным поубавить ходу. Тысяцкие бесились на взмыленных жеребцах около своих тысяч — подгоняли, орали, мешая молитвы с матерщиной, сгоняли злость на сотских, которые тоже не жалели глоток…

Проминули первую деревню, жители которой и понять-то поначалу не поняли — что за войско идет мимо, только расслышав русскую брань, пустились наутек в ближний лес. Во второй деревне было то же самое, но третья уже встретила русскую рать дружным безлюдьем и еще не устоявшейся, только-только наступившей тишиной.

— Побежал огонек по желобку! — сказал раздосадованно Оболенскому Морозов. — Теперь слушай, скоро и в Полоцке сполох ударят! Да уж не станет им встретить нас — прозевали! Токмо ворота закрыть да мосты поднять и успеют. Готовься — разделимся скоро. Токмо не мешкай, княжич, торопи пеших!.. Мне без тебя не напужать Довойну. Я лише шуму да переполоху наделаю.

Громадное, полное солнце вздымалось над белой, утренней землей. Небо из серого становилось сизо, а потом блестяще-лилово, как лезо закаливаемой на огне секиры. Облака все плыли и плыли в широкую луку обрия и таяли там на ярком огне солнца. Было много света, белизны и какой-то недоброй, кощунственной тишины.

— София!.. София!.. — вдруг громко закричал один из дозорных, ехавший впереди воевод, и, приподнявшись на стременах, указал рукой вперед, туда, где в лучах солнца сверкнули золоченые купола церкви святой Софии — патрональной святыни Полоцка.

Прошли еще с версту — теперь уже завиднелся и сам Полоцк. Морозов велел ставить дозорную вышку. Быстро собрали ее из готовых частей, послали наверх самого зоркого глядача.

Над полями тихо, сперва еле слышно, а потом все громче и громче загудел дальний колокольный звон. Тишина задрожала, заколыхалась и вдруг отделилась от земли, от ее сонной белизны, от ее утренней затаенности и унеслась ввысь. Тишины больше не было. Был свет, слепящая белизна полей и тревожный, далекий звон.

— Ударили сполох! — сказал Морозов и крикнул наверх глядачу: — Долго еще будешь пялиться?! Говори — что там?

— Мосты подняли! Вороты затворили! — сообщал глядач. — Каки-т конные!.. Можа, с сотню!.. От главных врат за Двину уходят!

— К Радзивиллу нарочных Довойна турнул, — сказал Морозов, дослушав глядача. — Гляди еще, да позорче! Ну, чего там?

— Посад облюдел больно! — крикнул глядач. — Черно, как от муравья! По стенам человеки закопошились! Должно быть, к пушкам сходятся!

— Чего ж еще?! — буркнул Морозов. — Не мочиться ж на нас со стен! Пальбой встренут… Сколько верст по твоим глазам? — крикнул он озабоченно вверх.

— Версты четыре, — ответил глядач. — Чуть боле, чуть мене…

— Ну, княжич, пора! — сказал Морозов Оболенскому. — Кидаюсь я!.. А ты поспешай! — Морозов перекрестился, опустил на шлеме носовую стрелку, подобрал поводья. — В поле — две воли: кому бог поможет! Слу-уша-ай! — заорал он перед войском. — Конным!.. Наряд и зелейники!.. Полной рысью за мной — пошел!

Когда Оболенский с пехотой и пищальниками подошел под стены Полоцка, бой уже был в самом (разгаре. Пальба стояла нещадная. Временами залпы русских пушек и литовских сливались, и тогда казалось, что под ногами трещит и раскалывается земля.

Воеводе Морозову приходилось туговато… Десяти его пушкам с полоцкого острога отвечали по крайней мере дюжины три. Литовцы били головным боем 82, залпами и в ряд, и такими сильными зарядами, что ядра, ударяясь в промерзшую землю, отскакивали от нее еще шагов на сто. Не выбери воевода удачного места для своего наряда, не устоять бы ему против литовских пушек.

В одном месте, там, где крепостной ров соединялся с речушкой Полотой, стена острога круто загибалась, спускаясь к Двине, и вот тут — против этого острого клина, ограниченного небольшой башенкой, и поставил свой наряд Морозов. Бойницы стен, сходившихся к башне под острым углом, смотрели в разные стороны, и литовские пушкари палили из них большей частью впустую или по коннице, которую Морозов отослал под стены — следить, чтобы литовцы не затеяли вылазки. Прицельно били по русскому наряду только с башни да из самых близких к ней стенных бойниц. Так что большого урона русскому наряду литовцы причинить не могли. Побило ядрами с десяток лошадей, одного возницу прихлопнуло перевернувшимся возом с ядрами, разбило несколько зелейных бочек, но благо ядра литовцы кидали не каленые — порох в разбитых бочках не взорвался. Растрощило под одной пушкой тяжелым ядром деревянную станину; отскочившей острой щепой прошило одному воротнику 83 живот. Его оттащили к дальним посошным возам, вытянули щепу из живота: он лежал на снегу в луже стылой крови и тихо шептал молитву, пока не застыл на морозе.

Пушкари все были целы. Посошные и нарядная прислуга успели поставить им прочный тын, и он пока защищал их, хотя во многих местах прямые попадания ядер проворотили в нем большущие бреши. Литовцы били прямым боем — со стены из простой бойницы навесом ядро не бросишь, — а тын лучше всего защищает от прямого боя, и пушкари надежно укрылись за ним. Морозов же бил навесным боем — через стены. Его легкие пушки не могли ни пробить, ни причинить какого-нибудь вреда мощным, шестирядным дубовым стенам полоцкого острога, и воевода метал ядра за стены, туда, где копились люди. В двух горнах, устроенных рядом с нарядом, калили ядра и метали их из самой большой пушки на посад. От этих ядер вскоре занялось на посаде несколько пожаров, но литовцы их быстро потушили.