Ни с чем ускакал от Серебряного Морозов, и еще около часа на его полк сыпались литовские ядра: еще одного пушкаря подшибло, побило много лошадей пищальной дробью, поразбивало возы с ядрами и порохом, но, как только Серебряный возобновил пальбу из всех своих тридцати пушек, литовцы сразу же поудирали со стен и башен. Морозов успокоился. Больше литовцы уже не выпустили по его полку ни одного ядра. Он мог спокойно копать ниши, борозды 96, ладить тыны и заборолы, держа в то же время под обстрелом стенные пролеты между башнями, а по башням бил весь полковой наряд Серебряного.

Около ста пятидесяти пушек с трех сторон обстреливали полоцкий острог. Из-за Полоты по Великим воротам и прилежащим к ним стенам и башням бил тяжелый стенной наряд, северо-восточная часть была под пушками Морозова и Серебряного, а вся восточная, до самой Двины, — под пушками Шуйского.

К вечеру часть своего наряда с сотней стрельцов Шуйский переправил на островок. От него до острожной стены, как с самого начала и предполагал Шуйский, оказалось около полутораста саженей, и обещанный царем нашлемник с рысиной пастью должен был достаться ему.

Переправили за Двину, в полк к Горенскому, три длинноствольные дальнобойные пушки и до наступления темноты успели произвести несколько пристрелочных выстрелов. Ядра долетали до самого детинца, но из-за боязни угодить в Софию пушкари отвернули в сторону и несколькими залпами ударили по внутренним сторонам острожной стены. Теперь восточная сторона полоцкого острога попала под двойной обстрел — с востока по ней бил в лоб Шуйский, а с юга, в спину, — Горенский.

На следующее утро, с первыми проблесками света, ядра на острог посыпались сразу с четырех сторон. Стрельцы, засевшие с нарядом на островке, стали метать на посад каленые ядра, и вскоре в нескольких местах на посаде занялись сильные пожары. Дым заволок всю южную часть посада: скрылись в дыму стены, стрельницы… Литовцы, и без того не очень рьяно отвечавшие с этих стен и стрельниц на русскую пальбу, вовсе перестали палить. Повелел прекратить стрельбу своим пушкарям и Шуйский: ветер сносил дым в его сторону, видимость была плохая, и он решил не тратить попусту порох и ядра.

Литовцы отворили ворота на двух прибрежных башнях, вышли на двинский лед, набили прорубей и стали брать воду — тушить пожар, но Горенский меткой пальбой из пищалей и легких пушек, поставленных им по противоположному берегу, вскоре загнал их назад за стены.

К полудню, однако, пожар на посаде притух, и литовцы под тяжелый звон обеденных колоколов вдруг открыли отчаянную пальбу по островку. Стрельцы и пушкари, захваченные, врасплох литовским огнем, в страхе пустились наутек на другую сторону Двины, бросив на острове весь наряд. Увидев, что русские убежали с острова, литовцы попытались было сделать вылазку через угловую, ближнюю к острову башню, чтобы заклепать оставленные на острове пушки, но Шуйский не дал им этого сделать. Лишь только ворота башни отворились и опустился мост, он открыл по воротам такой плотный огонь из всех своих пушек, что литовцы не смогли выйти даже на мост и вынуждены были отказаться от своей затеи.

К Горенскому от Шуйского помчался гонец, и вскоре тяжелые, дальнобойные пушки стали бить по южной, прибрежной стене и по башням; Шуйский тоже сосредоточил весь свой огонь на прибрежном огибе острога и на угловой башне, из которой больше всего летело ядер на остров. Литовцы не выдержали такой пальбы — прекратили обстрел острова, а вскоре и совсем перестали отвечать русским пушкам. Стрельцы и пушкари вернулись на остров, и снова на посад полетели каленые ядра.

От царя к Шуйскому прискакал Федька Басманов. Шуйский стоял возле своего шатра вместе со вторым воеводой — Щенятевым, был разозлен — даже взбешен — и все порывался ехать на остров, чтобы собственноручно отхлестать плетью стрелецкого голову, позволившего удрать с острова своим стрельцам. Щенятев настойчиво его отговаривал…

Федька, не слезая с коня, заорал, делая вид, что старается перекричать пушечный грохот, но на самом деле ему хотелось поорать на Шуйского, тем более что прискакал он от царя:

— Что тут у вас сдеялось? Цесарь велит узнать, пошто перестали палить по посаду? Гневится!.. — еще грозней и напускней крикнул Федька.

Шуйский не стал с ним говорить — ушел в шатер. Щенятев спокойно порассмотрел Федьку, лениво выговорил:

— Сам-то ты не гневишься, поди?

— Цесарь гневится! — вздернулся Федька.

— Ты же пошто свое базло распинаешь? — все так же лениво и как будто совсем равнодушно сказал Щенятев и, не дав Федьке сказать в ответ ни слова, вдруг тоже заорал на него — гневно и угрозливо:

— А ну вон из седла! Перед кем?.. Холопов твоих тут нет!

— Ах та-а-ак! — зашелся злобой Федька и даже стремена потерял. — Ну, Щеня!..

Конь под Федькой вздыбился от плетки, мучительно проржал и наметными прыжками понес его прочь.

— Тьфу, псина! Кабы свинье рога, всех бы со свету сжила! — плюнув ему вслед, пробурчал Щенятев и тоже зашел в шатер.

— Напустится теперь на тебя милосердный наш, — сказал ему Шуйский. — Гаведник сей расслюнявится перед ним, поднапустит злобы…

— Стерплю, — сказал угрюмовато Щенятев. — Царя — стерплю!

Но, видать, царь не внял Федькиным жалобам или отложил месть за своего любимца до других, не таких заботных времен. Щенятева не тронул и больше в полк к Шуйскому Федьку не присылал.

Во вторую ночь, перед полуночью, в полк к Морозову явился бегун из Полоцка. Назвал себя русским и рассказал, что спустился тайно со стены, чтоб поведать царю про одно больно важное дело, но — непременно самому царю. Воеводе Морозову рассказать об этом важном деле своем наотрез отказался. Морозов не верил ему, подозревал, что он литовский лазутчик и послан в русский стан с каким-нибудь подлым делом — может, даже царя убить! Недаром он так упорно добивается, чтоб отвели его к царю.