— А где они находятся?

— Они не где-то, — ответил Смотритель. — Они сами в себе. Как и наш Идиллиум.

— У нас есть с ними контакты?

Смотритель отрицательно покачал головой.

— Мы им не интересны и не нужны, — сказал он. — Даже для жертвоприношений.

От этих слов повеяло чем-то настолько мрачным, что я не стал задавать дальнейших вопросов. Некоторое время мы молчали. Потом Смотритель поднялся из-за стола.

Мы с Юкой встали тоже.

— Мне пора, дети мои. В следующий раз, Алекс, мы встретимся наедине.

Он покосился на Юку. Та присела в придворном поклоне.

— Я утомила вас своей глупой бестактностью, Ваше Безличество. Мне нет прощения, но я уповаю на ваше бесконечное милосердие и прошу меня извинить.

— Отчего же, — ответил Смотритель, — мне очень понравилась наша беседа. Ты, вероятно, еще многое хотела спросить? Вероятно, тебе интересно, снимаю ли я маску, когда занимаюсь любовью? Это зависит от обстоятельств.

Юка покраснела.

— Три ноль, — сказал Никколо Третий.

Юка, к счастью, промолчала.

Помахав нам рукой, Смотритель шагнул в черное пятно на стене. Пятно колыхнулось, пропуская его, разгладилось и исчезло. Я опять увидел деревянную панель, гравюру с морской башней — и вспомнил, что уже давно не делал своих упражнений.

Интересно было, что Смотритель появился в комнате как бы из этой башни. Но это, конечно, могло быть простым совпадением.

— Ты его разозлила, — сказал я Юке.

Она посмотрела на меня с жалостью, как на ребенка.

— Как мало ты понимаешь в мужском сердце, Алекс. Хотя у тебя в груди такое же.

— И чего я, по-твоему, не понимаю?

Юка вынула из складок своей одежды крохотное зеркальце, оглядела себя и провела языком по губам.

— Я его сокрушила. Полностью и целиком. Его Страдальчеству конец.

— Наконец я вижу в тебе что-то человеческое, — сказал я. — Впрочем, этому вас тоже наверняка учили. Третий год, да?

Она засмеялась.

— Ты ревнуешь, и мне это приятно. Такому меня никто никогда не учил, клянусь.

— Тяжело работать красавицей?

— Очень, — вздохнула Юка. — Но все почему-то хотят.

Однажды днем, когда Юка, по своему обыкновению, куда-то исчезла, а я выполнял свою рутинную медитацию над гравюрой Павла (теперь монах-наставник заставлял меня воображать постепенное строительство башни, затем — ее медленное разрушение силами природы, и так много раз подряд), в Красный Дом ворвался Галилео.

С первого взгляда я понял: случилось что-то жуткое. Галилео был небрит, непричесан и бледен, а его глаза были окружены темными кругами — таким я не видел его никогда.

— Алекс, мы едем к Смотрителю. У тебя минута, чтобы одеться.

Мне этой минуты хватило — сказалась привычка к фаланстерской дисциплине. Я быстро натянул черный мундир без знаков различия — в таком наряде можно было ехать куда угодно. Мы вышли во двор, и я увидел колонну из нескольких бронированных экипажей.

— Что случилось? — спросил я.

Галилео отрицательно покачал головой, давая понять, что говорить не надо.

Мы молчали всю дорогу. Галилео сверлил взглядом обшивку переднего сиденья. Мне было тревожно — и, чтобы развеяться, я разглядывал сонный счастливый мир за окном.

Ландшафт был чуден и немного грустен, как часто случается ранней осенью.

Обтекаемые гондолы ветряков, транслирующих Ангельскую благодать, казались не человеческой присоской к силе ветра, а, наоборот, могучими моторами, удерживающими разбухший монгольфьер нашего мира в небе.

В кукурузном поле бродило жирафопугало камуфляжной масти — их, я слышал, ввели весельчаки из Железной Бездны, убедив бюрократов из департамента Земли, что такая окраска пугает сильнее, ибо мнительные вороны решают, что к ним хотят приблизиться незаметно.

Возвращающиеся из школы мальчишки и девчонки катили по пешеходным дорожкам на велосипедах и роликовых коньках, скапливаясь на игрушечных светофорах — и там начинались короткие потасовки, завершавшиеся, как только загорался зеленый.

Бабочки кокетничали друг с другом в придорожных кустах. Кружевные облака прятали в себе солнце.

Почему-то я остро чувствовал полную беззащитность привычного миропорядка. Словно вокруг был милый и наивный рисунок на занавесе — а с другой стороны уже стояли актеры, готовые появиться на сцене. Что-то подсказало мне: спектакль будет мрачным.