Тихий голос председателя Госсовета был проникнут скорбью, словно воспоминания причиняли ему горькую боль.

– «Служить народу». Вот к чему призывал Мао. На самом же деле все служили ему. И это здание доказывает то, что мы по-прежнему ему служим.

Линь начинал понимать, зачем они здесь.

– Нашей слабостью является гегемония, – продолжал председатель Госсовета. – Это внутреннее нежелание работать заодно с какой-либо иностранной державой, даже если это не таит никакой угрозы. Гегемония – это естественное проявление нашего тоталитаризма, точно так же, как мирные взаимоотношения являются проявлением демократии. Мы всегда считали себя географическим и геополитическим центром мира. На протяжении столетий и особенно после сорок девятого года единственной целью нашей внешней политики было господство над нашими соседями, а впоследствии и над всем миром.

– Но это же абсолютно выходит за рамки наших возможностей.

– Нам с вами это известно, но знает ли это остальной мир? Я хорошо помню, как в семьдесят первом году к нам приезжал Киссинджер с тайной миссией заложить основы для возобновления контакта между Соединенными Штатами и Китаем. Постоянное использование слова «гегемония» ставило в тупик американских переводчиков. Они не могли точно передать его значение. Эта концепция была им неизвестна. – Председатель Госсовета указал на саркофаг. – Тогда Мао сказал: «Китай встал». Он говорил всему миру, что ни один посторонний больше не будет повелевать нами. Боюсь, однако, что никто его не слушал.

– На нас испокон веков не обращали внимание, – сказал Линь. – Нас считали отсталыми, дремучими. Хуже того, диктатурой, подавляющей любое инакомыслие.

– В чем мы сами виноваты. Мы ничего не сделали, чтобы исправить такое представление о себе. Казалось, мы наслаждались тем, что предстаем перед всем миром в дурном свете.

Линь был озадачен.

– Почему вы настроены столь цинично?

– Я просто говорю правду – которая, подозреваю, тебе и так хорошо известна. Демократия является заклятым врагом гегемонии. Распределение власти среди избранных должностных лиц, вместо того чтобы сосредоточить ее в руках правителя, дать народу силу, вместо того чтобы его подавлять, – эти концепции выходят за рамки нашего понимания.

– Но так больше не может продолжаться.

– Я вспоминаю пятидесятые, когда Мао был в зените своего могущества. Рисовались карты, на которых наши границы отодвигались далеко на север, юг и запад, к нам присоединялись земли, которые нам не принадлежали. Эти карты раздавались государственным служащим, чтобы побудить их мыслить грандиозными масштабами. И это приносило свои плоды. Мы вмешались в войну в Корее, вторглись в Тибет, бомбардировали острова Цзиньмэнь, [9] воевали с Индией и помогали Вьетнаму, и всё с намерением установить господство над этими странами. – Старик помолчал. – Сейчас под нашим контролем остается только Тибет, да и то наша власть там хрупкая, держится исключительно на силе.

Линь вспомнил слова Пау.

– Вы хотите сказать, что нам следовало забыть о национальной гордости?

– Похоже, ничего, кроме гордости, у нас нет. Мы – самая древняя цивилизация на земле, однако посмотри на нас. Нам нечем похвастаться, за исключением своих бесчисленных непреодолимых проблем. Боюсь, Олимпийские игры в Пекине оказали на нас такое же действие, как в свое время и те карты. Все это подталкивает честолюбивых правительственных чиновников совершать глупости. – Впервые голос старика ощетинился яростью, и глаза гневно блеснули. – Мы помним мелкие обиды, которые случились десятилетия и даже столетия назад. Хватаясь за любой предлог, мы спешим отомстить за них, какими бы пустяковыми они ни были. Это смешно, и этот глупый вздор обусловит наше падение.

– Не все думают так, – возразил Линь.

Председатель Госсовета кивнул:

– Знаю. Только старики. Но нас пока что еще много, и есть молодежь, готовая сыграть на наших страхах.

Линь понимал, к кому именно относится это замечание.

– Мао лежит здесь, – продолжал председатель Госсовета, – чтобы мы могли ему поклоняться. Восковая фигура вождя-неудачника. Иллюзия. Однако полтора миллиарда китайцев по-прежнему его боготворят.

– Я не отношусь к их числу. – Линь почувствовал в себе силы сделать это заявление.

– И не надо. Никогда.

Линь ничего не сказал.

– Такие люди, как Карл Тан, представляют угрозу для всех нас, – продолжал старик. – Они будут выступать за насильственное присоединение Тайваня, а затем и всего региона Южно-Китайского моря. Потом они захотят присоединить Вьетнам, Лаос, Таиланд, Камбоджу, Бирму и даже Корею. Наше былое величие, обретенное вновь.

Впервые Линь прочувствовал в полной степени грандиозность предстоящей схватки. Он сказал:

– И в процессе этого они уничтожат нас. А окружающий мир не будет смотреть на это сложа руки.

– Я поддерживал кое-какой порядок, – сказал председатель Госсовета. – Я понимал, что не могу ничего изменить, и старался удержать все как есть до тех пор, пока не придет мой преемник. Этот человек будет в лучшем положении, для того чтобы осуществить перемены. Вы готовы, товарищ министр, стать этим человеком?

Если бы этот вопрос ему задали три дня назад, Линь без раздумий ответил бы, что готов. Но теперь он не был в этом уверен, и глаза выдали его сомнение.

Кивнув, старик сказал: