Шрифт:
На этот вопрос ответить мне было нечем.
ДЕНЬ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ
За завтраком мы встретились снова – внимающие и повествователь. Похоже, встретились в последний раз.
Приближался финал, и каждый из нас явился к этому финалу со своими находками и потерями. Даже супруги Вал-хирры, даже господин Шальган и очкарик, не подозревавшие (или – только подозревавшие) о том, что происходило все эти дни в «Башне», – хоть немного, да изменились. Что уж говорить о нас с Карной, или о Чрагэне, или о Данкэне?.. Я готов был согласиться с теми людьми, свидетельства которых прочел в «Феномене»: повествования круто меняют вашу жизнь. И уж вы не захотите повторно пережить то, что пережили, внимая.
Сегодня должен был прозвучать завершающий аккорд, и всех нас переполняла праздничная торжественность. Примешивалось к этому и то, что вчера вечером камень наконец убрали, и теперь выход из «Последней башни» был открыт каждому, кто захотел бы покинуть гостиницу. Об этом господин Мугид напомнил всем нам перед тем, как начать повествование. Разумеется, никто не отказался от последнего сеанса. Всем было интересно, чем же заканчивалась настоящая история Крина.
ПОВЕСТВОВАНИЕ ВОСЕМНАДЦАТОЕ(последнее)
– Крина… Что там в Крина?.. – пробормотал Обхад, борясь со слабостью во всем теле. – Ну же! отвечайте!
Ха-Кынг, вспотевший и запыленный – только что с дороги, – опустился рядом с кроватью и вопросительно посмотрел на отца:
– Как он?
Седой ятру хмыкнул:
– Борется. Но больше со мной, чем с хворью. Хотя, конечно, и с хворью тоже. Думаю, его уже можно перевезти в поселок.
Тогда – сколько дней назад? – Обхад все-таки добился своего. Его доставили на Коронованный, и тысячник самолично смог подать сигнал. Правда, потом он впал в забытье и до сегодняшнего дня приходил в сознание лишь время от времени. Сегодня же, похоже, кризис миновал. Раз уж этот ятру-врачеватель говорит…
Не рискуя везти больного обратно в поселок. Ха-Кынг устроил его в шалаше, оставив на попечение отца. И до сих пор не появлялся. А теперь еще к тому же не рассказывает, как там дела. Словно специально. Как будто там настолько все плохо, что…
– Носилки я захватил с собой, – сказал Ха-Кынг отцу. – Сейчас тебе помогут его перенести.
– Что там с Крина? – Обхаду удалось протянуть руку и схватить горца за рукав. – Ответь же!
– Делаем, что возможно, – мрачно проговорил Ха-Кынг. – Ты, пожалуйста, веди себя смирно, не мешай.
– Ах ты!… – с досадой воскликнул тысячник. – Да что ж там творится?!
Старый ятру навис над ним и протянул чашу:
– Пей.
Обхад помотал головой, понимая, что не отвертеться. Опять снотворное. Сколько ж можно?!
– Я не маленький ребенок, чтобы пичкать меня этой гадостью! – взорвался тысячник. – Я…
– Ведешь себя хуже младенца. – с укоризной сказал седой горец. – Пей.
– Я буду вести себя как следует, – с мукой в голосе пообещал Обхад.
Рука ятру замерла.
– Обещаешь?
– Обещаю. Горец убрал чашу:
– Хорошо, тогда жди.
Пришли люди Ха-Кынга и осторожно уложили тысячника на носилки. Он терпеливо молчал, хотя каждое движение отдавалось в голове тупой болью.
Наконец его вынесли наружу, и процессия устремилась вниз по горной тропе, ведомая Ха-Кынгом. Завершал шествие ятру-врачеватель с кожаной сумкой на бедре, с которой он никогда не расставался – там лежали необходимые инструменты и лекарства.
Спуск занял больше времени, чем обычно. Горцы старались нести носилки так, чтобы лишний раз не потревожить больного, и Обхад был им за это благодарен.
В конце концов процессия все же оказалась у подножия утеса. Был поздний вечер, но горцы не зажигали огней, видимо хорошо ориентируясь в темноте. Тысячник приподнял голову, чтобы бросить прощальный взгляд на Коронованный.
В это время верхушка утеса взорвалась.
Выглядело это так, словно на небо плеснули огненной краской. Сверху посыпались камни и комки земли вперемешку с корнями деревьев, травой и кустарником. Но даже не камнепад сейчас был самым страшным.
– Что это?!. – прошептал Обхад. – Что это, демоны меня съешь?!
Над тем, что когда-то называлось верхушкой Коронованного, извивалось светящееся облако. Цвет его невозможно было определить; оттенки менялись с быстротой спиц в мчащейся повозке, одни краски всплывали к поверхности облака к зажигались, другие гасли и тонули в нем. Внезапно облако начало выстреливать во все стороны лучики-щупальца, которые с каждой секундой становились длиннее и толще. Страшный гул заполнил все вокруг, и Обхад закричал, хотя крика своего не услышал.
Сверху продолжали падать камни и клочья земли.