– Это хумины?! – срываясь на крик, снова спросил звонарь.

Бог Войны удивленно посмотрел на него:

– Нет. Не хумины.

/смещение – сломанный в бою клинок/

Когда Обхад опять пришел в себя, уже светало. Он лежал на носилках, брошенных на землю; вокруг валялись обломки камней. Руки и лоб оказались выпачканы в чем-то вязком. Пригляделся – кровь. Правда, ничего страшного, так – более-менее глубокие царапины.

Неподалеку горел костер. Почему-то тысячника не придвинули к теплу, и теперь Обхада колотила мелкая дрожь. Приподнявшись на локтях, он огляделся: никого. Только, затухая, слабеет оранжевое пламя.

Тысячник пополз к огню. С запозданием понял, что видит перед собой не обычный костер. Впрочем, какая разница? Погребальный так погребальный.

Он добрался наконец до пламени и лег, лицом вверх – смотреть в потихоньку светлеющее небо. Судя по всему, день обещал быть ясным, погожим.

Проснулись и застрекотали в траве кузнечики, зашуршала ящерка. Обхад лежал и ждал неизвестно кого и чего. А может, просто лежал. В последнее время ему редко удавалось поглядеть в небо. А вот в детстве любил. Жевал горьковатые травинки, наблюдал за птицами, отгадывал, каким зверем прикидывается облако. Мечтал. О долге, о чести, о подвиге. О глупости всякой. Жить вот только недавно научился, только недавно понял, что и долг, и честь – всего лишь неотъемлемая часть остальной жизни: без них – никак, но и с ними одними долго не протянешь.

Ветер переменился, в сторону тысячника потянуло едким дымом. Он привстал, чтобы отползти, и заметил идущих к нему людей.

– Ну что там? – спросил жадно, стоило им приблизиться. Ха-Кынг присел рядом:

– Прости, что оставили тебя. Но отца убило камнем, мы прощались; а потом необходима была наша помощь в Крина. Хумины отступили.

– А теперь рассказывай по порядку, – велел Обхад.

И все то время, пока его укладывали на носилки и несли к поселку, тысячник слушал.

…Когда хумины прорвались по подземным коридорам, большая часть защитников башен оттянулась к нижним ярусам. Но это был лишь отвлекающий маневр со стороны южан. На самом-то деле они готовились к штурму Северных снаружи. Чем и занялись, как только решили, что времени прошло достаточно и гарнизоны отвлеклись на нижние этажи.

По приставным лестницам им удалось проникнуть в Северные. Но в это время обе стороны увидели неизвестное войско, которое спешным порядком двигалось к ущелью с севера. Хумины раньше, ашэдгунцы – позднее поняли, что это пришла подмога из Гардгэна; Армахог сумел собрать войско и рискнул атаковать Крина вопреки прежним планам.

Некоторое время южане еще держались, но потом поддались панике (не последнюю роль в этом сыграло и развоплощение Берегущего). Тем отрядам, что проникли в Северные по коридорам, наступали на пятки воины Армахога, посланные им в тоннели. Хуминов на нижних этажах легко перебили и вплотную занялись штурмующими. Сбросив южан с лестниц, ашэдгунцы сами же и воспользовались ими, чтобы оказаться в ущелье. Зажатые с трех сторон, хумины пытались бежать. Но вовремя подоспевшие с юга горцы заперли врага в Крина; спастись удалось немногим. Хуминдар теперь ничем не мог угрожать своему северному соседу.

– Как-то даже не верится, что все это правда, – заметил Обхад, когда Ха-Кынг закончил свой рассказ. – Просто невероятно!

– Гораздо более невероятно то, что ты выжил, – хмыкнул ятру. – Предпочитаешь, чтобы тебя отдали твоим соплеменникам, или будешь долечиваться у нас?

– Уж отдайте, пожалуйста, – слабо улыбнулся тысячник. – Небось волноваться будут.

– Хорошо. Я пошлю людей, они предупредят Пресветлого, – пообещал горец.

– Погоди, – остановил его Обхад. Он наконец-таки решился. – Скажи, это ты тот самый Ха-Кынг, который лет этак двадцать пять назад смеялся над одним солдатиком из гарнизона? Он пришел сюда в полнолуние и… ну…

– Боюсь, что нет. – пожал плечами ятру. – Извини. Я родился и долгое время жил на южной стороне, за Анг-Силибом. И сюда перебрался около десяти лет назад. А что?

– Да нет, ничего. – Тысячник улыбнулся. – Так, вспомнилось.

/смещение – блеск росы на замшелых камнях башенной стены: хрустально-алые капли/

До рассвета Талигхилл дремал, сидя у захваченной катапульты и укрывшись плащом. Рядом бдел неусыпный Храррип.

Солнце наконец подползло к небу и выдвинулось из-за горизонта алым краешком. Сквозь дрему Пресветлый услышал, как кто-то подошел к ним. Насторожился, а потом успокоился телохранитель.

– Вставайте, пора, – сказали сверху. Он неохотно разлепил веки и с недоверием уставился на знакомую фигуру.

– Пожалуй, я покину вас, правитель, – сообщил Ув-Дайгрэйс. – В ближайшее время храму придется подыскивать себе нового верховного жреца.

Талигхилл непонимающе кивнул.

– Не знаю, скажут ли вам это, – продолжал Бог Войны, – но сегодня ночью вы вели себя очень смело. Хотя лично я, будь у меня на то желание, как следует надрал бы вам уши.

Пресветлый поперхнулся и удивленно посмотрел на Ув-Дайгрэйса.

– Нет, вам не послышалось, – подтвердил тот. – Надрал бы уши. Вы вели себя великолепно – как воин, но совершенно бездумно как правитель. Да, разумеется, если бы вы не спустились вниз, показывая тем самым пример для подражания, битва могла бы пойти по-другому. Вы переломили ход сражения. Однако же при этом рисковали своей жизнью, а она уже давно не принадлежит вам, Пресветлый. Она принадлежит Ашэдгуну, и на будущее уж озаботьтесь тем, чтобы не обворовывать собственный народ.

– Спасибо, – невпопад сказал Талигхилл.