– Это не мой билет, – признается папаша. – Я отнял его у данного молодого человека силой и присвоил. Теперь я раскаялся и плачу штраф.

– За него? – бледнеют тетки, уже немного порозовевшие при виде рубля.

– Как Вам угодно, – уступает папаша.

Тетки отваливаются от Петра и начинают шепотом обсуждать недежурную ситуацию. Явно-не-Воланд держит рубль. Петр смотрит странно на странного пассажира. Обычные пассажиры постепенно включаются в обсуждение инцидента. А у Петра уже щиплет глаза: вот еще новости… не разреветься бы тут: слишком уж как-то это все – ну, не знаю, трогательно. Обидно, трогательно… как?

– Полно, детка, полно. О чем? – говорит явно-не-Воланд, и сделать ничего уже нельзя… На виду у всех по щеке Петра начинает ползти слеза: нервы… да… – Вот и будет, – говорит старик, Петр осторожно вытирает слезу, не отрываясь глядя на него; рубль исчезает из поля зрения, исчезают тетки в коричневых пальто и в пуховых платках, исчезает троллейбус, бульвар, Москва… – Сивцевражек, – поет голос извне, слезы продолжают ползти… – Будет, будет, – утешают Петра, и возникает перед его глазами носовой платок – аккуратный четырехугольник в зеленую клетку, чуть пахнущий то ли мылом несоветским, то ли несоветским одеколоном – несоветским, в общем, образом жизни, и, вытирая слезы, Петр послушно следует за расстегнутым серым пальто и краешком шотландского шарфика…

– Теперь сюда, Петр, – пальто и шотландский шарфик сворачивают в переулок и в скором времени останавливаются перед особнячком с какою-то даже лепниной.

Одномаршевая лестница тоненько эдак поскрипывает и приводит к ничем не обитой двери.

– Так, сюда ваш ватерпруф, сюда шапку – и ступайте в зало, а я чаю поставлю.

Петр ступает в «зало» через внутреннюю какую-то, странную для квартиры арку… арочку и вяло раздумывает о том, почему все сегодня знают, что его зовут Петр. А «зало», между прочим, пустое – нет, почти пустое… нет, совсем не пустое: мебель – простая и громоздкая, пятидесятых каких-нибудь годов, когда еще было слово «гардероб», но уже исчезало слово «канапе». Нормальная московская квартира без затей…

– Без детей, – со смехом поправляют из кухни и оттуда же представляются: – Станислав Леопольдович.

Петр не представляется в ответ: его имя и так всем, по-видимому, известно.

– Вы там садитесь где придется, – гудят из кухни, – я чай ставлю, это серьезная процедура.

Петр садится на стул у стола с маленькой стеклянной вазой, в которой сосредоточенно стоит невероятно живой цветок… вроде бы полевой… вроде бы только что с поля. А слева от стола – настенная книжная полка. И Петр привстает, чтобы рассмотреть книги. Их четыре.

– С библиотекой знакомитесь? – Станислав Леопольдович возникает на пороге с беленьким чайником в руке. – Тут четыре книги. Библиотека поэта, большая серия. Ахматова, Цветаева, Пастернак, Мандельштам.

– Только четыре? – спрашивает Петр и думает: «Маловато, в общем».

– Остальные неинтересные, – объясняется Станислав Леопольдович.

– Вы что же, читали все, какие есть на свете? – это Петр за литературу обиделся.

– Все, – просто отвечает Станислав Леопольдович, с сожалением глядя на Петра, тут же, впрочем, сожаление подавляя. Петр продолжает смотреть на книжную полку и вежливо говорит:

– Очень хорошие книги.

– Скоро еще одна будет – Рильке. Толстый. Страниц четыреста.

– Разве у нас выходил такой?

– Нет, это немецкий. Мне пришлют.

– Вы знаете немецкий?

– Да.

– А еще какие языки знаете?

– Все.

– И бенгальский? – Непонятно, что происходит с Петром: он, кажется, раздражен после глупой сцены с непрошенными, так сказать, слезами.

– И бенгальский, – спокойно отвечает Станислав Леопольдович, раздражение гостя иг-но-ри-ру-я.

– Вы, что же, лингвист?

– Нет, я… ветеринар.

– А животных держите каких-нибудь?

– Держал многих. Но всех отпустил на свободу. Кроме одной собаки. Ее зовут Анатолий.

– Почему же Анатолий?

– А она на Анатолия похожа. Но ее сейчас нет дома. Она к Игорю пошла.

– Игорь это тоже собака?

– Игорь – это человек. Маленький человек, восемь лет ему. Он с первого этажа. У него нет собаки. Только родители, но злые. Они не дают ему завести собаку. Поэтому, когда родители уходят, я посылаю к нему Анатолия. Стоит только родителям появиться на углу Сивцева Вражка – моя собака моментально возвращается сюда как ни в чем не бывало. До сих пор ни разу не попалась.

– А какой она у Вас породы?

– Шут ее знает. Разной. Как-то мы с ней… не думали об этом. Скаучная материя. Вот вы, скажем, какой породы?

– Человеческой, – сострил, что ли, Петр.

– А она собачьей, – исчерпал вопрос Станислав Леопольдович и добавил: – Вы не нервничайте сейчас… Потом нервничать будем. А с Анатолием я Вас за чаем познакомлю. Он чай любит пить – из блюдца. Чай должен быть горячий и сладкий. Я бы Вас еще с кроликом познакомил, его звали Козлов. Но он ускакал в лес и теперь живет там. Наверное, в качестве зайца. Однако я устал держать чайник в руке.