Шрифт:
Бретмюллер. Мне трудно говорить. Усиливается боль в голове. И – спать. Я так хочу спать! Дайте мне передышку, я посплю немного, и мы…
Абст. Вот вам сигарета.
Бретмюллер. О, спасибо! Пожалуйста, спичку. Боже, как кружится голова!.. Нет, не могу курить. Погасите сигарету. Меня мутит от запаха дыма!
Абст. Говорите, Бретмюллер!
Бретмюллер. Прошло немного времени, и удары о корпус лодки прекратились. Она свободно висела в воде. Двигалась ли она, я не знаю. Мы выждали около двух часов. Вокруг было тихо. Тогда я рискнул включить машинки очистки воздуха – люди задыхались от недостатка кислорода. Замерев, мы ждали шума винтов корвета и новых взрывов. Однако все было спокойно. Еще час томительного ожидания. Я осмелел и скомандовал всплытие. Мы могли рискнуть: по расчетам, наверху еще продолжалась ночь. Как сквозь сон, слышал я голос матроса, считывавшего показания глубиномера. Мы постепенно поднимались…
Абст. Перебиваю вас. Какие глубины в туннеле?
Бретмюллер. Примерно сто пятьдесят футов.
Абст. Очень любопытный туннель!
Бретмюллер. Итак, мы всплывали. Каждую секунду я ждал удара рубкой о скалу. Но над нами была вода, только вода. Подвсплыв, мы подняли кормовой перископ. Мы ничего не увидели. Два других перископа были повреждены и не выдвигались из шахт. И вот на глубиномере ноль, я отдраиваю рубочный люк и поднимаюсь на мостик. Меня охватывает тишина и темнота – густой, ни с чем не сравнимый мрак. Нас будто в тушь окунули. Мрак и абсолютно неподвижный воздух. Почему-то вспомнился «Наутилус» капитана Немо… Неожиданно для самого себя я вскрикнул. Звук укатится куда-то вдаль, и немного спустя ко мне вернулось эхо. Я стоял на мостике, подавленный, ошеломленный, а голос мой все звучал, отражаясь от невидимых препятствий, постепенно слабея. Будто и он искал выхода и не мог отыскать. Сомнений не было – лодка всплыла в огромном гроте!..
Абст. Что же вы?.. Стойте, я поддержу вас!
19 часов 11 минут. Конец действия препаратов.
Сознание было восстановлено на 24 минуты.
Повторное исследование токов мозга. Состояние больного угрожающее.
Это была последняя страница. Канарис перевернул ее и закрыл папку.
Только сейчас услышал он звуки музыки. За роялем сидел Абст. Его пальцы легко бегали по клавиатуре, глаза были устремлены за окно, к тяжелой красной луне, которая медленно вставала над пустынным озером. Казалось, туда же уносилась мелодия, стремительная и тревожная. И музыка, и луна, и тускло отсвечивающая водная гладь за окном, да и сам Абст со странно неподвижными глазами – все это удивительно сочеталось с тем, что составляло содержание желтой папки.
Абст оборвал игру.
Они долго молчали.
– Это был Шуберт? – спросил Канарис, чтобы что-нибудь сказать.
Абст покачал головой.
– Я играл Баха. Одну из его ранних хоральных прелюдии. Написано для органа. Если бы здесь был орган!..
– Однако я помню, ты любил Шуберта, – упрямо настаивал Канарис. – Ты увлекался и другими, но Шуберт для тебя…
– Иоганн Себастьян Бах – вот мой король и повелитель! – взволнованно проговорил Абст. – Бах в музыке, Шиллер в поэзии.
– Шиллер? – пробормотал Канарис, рассеянно глядя на озеро. Сейчас он думал о другом.
– Да. Хотите послушать?
В голосе Абста звучала нетерпеливая просьба. Удивленный Канарис неожиданно для самого себя кивнул.
Абст встал, сложил на груди руки. За ним было окно, и темный, почти черный силуэт Абста четко выделялся на фоне широких светлых полос, проложенных луной по поверхности озера.
Грозовым взмахнув крылом,С гор, из дикого провала,Буря вырвалась, взыграла,Трепет молний, блеск и гром.Вихрь сверлит, буравит волны, —Черным зевом глубина,Точно бездна преисподней,Разверзается до дна.Читал Абст медленно, с напряжением. Голос его был резок, отрывист, и музыка стиха начисто пропадала.
– Это из «Геро и Леандра», – тихо сказал Абст. – Восемь строчек, а сколько экспрессии!
Канарис молчал. Он плохо разбирался в стихах, да, признаться, и не любил их. Он считал себя деловым человеком, а поэзия не для таких.
– Вот что, – сказал он. – Распорядись, чтобы нам принесли поесть. Мы поужинаем и поговорим. И не медли – нам предстоит немало дел.
Ужин сервировали в соседнем помещении. Канарис с аппетитом поел, выпил большой бокал пива.
– Вернемся к показаниям Бретмюллера, – сказал он, когда подали сладкое. – У меня из головы не лезет этот странный грот. Подумать только, он под боком у той самой базы! Хозяева ее, надо полагать, и не подозревают о существовании в скале гигантского тайника.
– В этом вся суть, – кивнул Абст.
Канарис стащил с шеи салфетку, решительно встал:
– Не будем терять времени! Идем к Бретмюллеру. Я сам допрошу его.
– Быть может, отложим допрос до утра? Вам следует отдохнуть, выспаться. И предупреждаю: это небезопасно. Мало ли как он вдруг поведет себя.
– Но ведь ты будешь рядом!
Глава седьмая
Они двинулись по лесной тропинке, которая вела в глубь острова. Было очень темно, и Абст включил предусмотрительно взятый фонарик. Шорох шагов в тишине, тоненький лучик света, выхватывавший из мрака то ветвь, похожую на протянутую руку, то дикий уродливый камень, усиливали тревогу, которой была наполнена ночь.
Где-то приглушенно проверещал зверек, ему ответило громкое уханье филина. И тотчас, будто вторя этим звукам, порыв ветра зашелестел в верхушках деревьев. Лес ожил, заговорил…