Невродов относился к людям, с которыми надо было уметь молчать, не тяготясь, не раздражаясь, а просто воспринимать молчание, как продолжение разговора. И молчание самого Невродова было наполнено смыслом, настроением, ощущением того, что в эти самые секунды что-то происходит, принимаются решения, меняется чья-то судьба. И Пафнутьев, сидя у приставного столика, не торопил прокурора. Он тоже умел молчать и ценил эти неторопливые минуты. Молчание более многозначно, а каждое произнесенное слово как бы сужает мир, ограничивает его и сводит в конце концов к жестким «да» или «нет». Наверно, нот так же нетерпеливые любовники, доведя себя до последней грани какого-то чувственного искупления, продолжают оттягивать главный момент, короткий и бурный, чтобы когда уже не будет никаких сил совладать с собой, впиться друг в друга, проникнуть друг в друга и замереть, содрогаясь не то от боли, не то еще от чего-то более сильного и мучительного. Впрочем, это тоже разновидность боли.

— Ну? — наконец просипел Невродов, — уставившись на Пафнутьева маленькими настороженными глазками. — Ну? Ты этого хотел?

— Похоже, удалось, Валерий Александрович.

— Только похоже... А что получилось на самом деле... Я затрудняюсь сказать.

— А нам и не надо стремиться к тому, чтобы все назвать по именам, разложить по полочкам и наслаждаться наведенным порядком. Поток бурлит и играет на солнце... Пусть бурлит, пусть играет, — произнес Пафнутьев слова, которых Невродов никак не ожидал. Он склонил голову, внимательно вслушиваясь, поражаясь, потом молчал, удивляясь все больше.

— Больно мудрено выражаться ты стал, Павел Николаевич. — Все проще... Мы заперли в клетку тигра, а сами знаем, что клетка-то жидковата, она только для зайцев годится, клетка-то... А?

— Надо заменить клетку.

— Ха! — крякнул Невродов, откидываясь на спинку стула. — Замени. Попробуй замени, — повторил он.

— Сысцов сказал...

— Да знаю я, что сказал Сысцов! — он досадливо" махнул тяжелой розовой ладонью.

— Сысцов сказал, — настойчиво повторил Пафнутьев, — что пусть, дескать, все решает наш народный, самый справедливый суд. Следовательно, он дал добро на суд.

— Он и мне сказал примерно то же самое. Решайте, говорит.

— Он отрекся от Анцыферова.

— Как тебе это удалось? — усмехнулся Невродов.

— Сам не ожидал.

— Врешь. Ожидал. Все у тебя было просчитано...

— Ладно... Дело Халандовского я закрыл. Нет оснований для возбуждения.

— Я скажу ему, — кивнул Пафнутьев. — Он будет рад.

— Он — не знаю, а ты уже весь сияешь, — Невродов подозрительно посмотрел на Пафнутьева. — Как я понимаю, Халандовский — твой человек? Он не случайно оказался в этом деле? — Не дождавшись, ответа, Невродов задал еще один вопрос. — Он тверд? Он не откажется от своих показаний?

— Не должен.

— Показания у него хорошие. Продуманные. Вместе писали?

— Советовались, — неопределенно ответил Пафнутьев.

— Рука чувствуется. Тяжелая рука. За что ты его так, Анцышку-то?

— Заработал. Да вы и сами знаете.

— Что за бумаги у него были в сейфе? Или, скажем вроде как были?

— Они сейчас у Сысцова.

— Сработали, значит?

— Как видите.

— Опасный ты человек, Павел Николаевич. Я знаю... Мне девушки об этом говорят.

— До или после?

— Когда как... Смотря какая девушка.

— Девушки — ладно, сам разберешься. Но теперь тебе это говорит областной прокурор.

— Суд бы побыстрее, Валерий Александрович!

— Проведем. В этом месяце.

— И сколько светит Анцышке?

— Пусть решит суд, — уклонился Невродов от ответа. — Он ведь, как говорит Сысцов, народный, самый справедливый... Скоро присяжных заведут... То-то будет потехи!

— Почему?

— У нас ведь как народ воспитали... Чем суровее наказание, тем оно, вроде бы, справедливее. В Англии за убийство посадят на пять лет — страна в шоке, больно сурово. А у нас дадут десять лет строгого режима, и тоже страна впадает в шок — вроде оправдали.

— Так что, не будет присяжных?

— Не сразу, — Невродов повертел розовой ладонью в воздухе. — Мы с тобой не застанем.

— А где-то уже действует...

— Для газетчиков... Ладно, Бог с ними, с присяжными... Тут кот еще что... Сысцов звонил, советовался, — Невродов осторожно посмотрел на Пафнутьева, как бы решая с какой стороны ему лучше. зачти.

— И что же вы ему посоветовали?

— А ты знаешь, о чем он спрашивал?

— Конечно, — Пафнутьев легкомысленно передернул плечами. — Чего тут догадываться... Сейчас на повестке дня один вопрос — кого в кабинет Анцышки посадить.

— Правильно, — кивнул Невродов. — Я буду с тобой откровенен, Павел Николаевич... Он сам назвал тою фамилию. Как, дескать, смотришь... Мне не трудно было сказать, что ты грамотный юрист, что ты молод и энергичен... Н так далее. Это была бы с моей стороны поддержка, согласие с тем, что назначение получишь именно ты. Но я этого не сделал.

— Хороший ход, — одобрил Пафнутьев.

— Ты думаешь? — удивился Невродов, ожидавший другого ответа.

— Все правильно, Валерий Александрович. Поддержите вы меня, и сразу проступают очертания нашего сговора. А поскольку вы от меня отреклись, то проделанная работа стала выглядеть чище, естественнее.