Чали…

Быть может, размышлял Дженнак, боги – и загадочный шар, что делает скрытое явным – направили его сюда не для того, чтобы истребить болотную тварь, и не затем, чтобы он наставил на путь истинный Кро'Таху; быть может, все случившееся с ним лишь преддверие этой ночи. Боги пожелали, чтоб он оставил арахака свою кровь – подобно тому, как сделали они сами в незапамятные времена, сочетавшись со смертными женщинами… Вероятно, те женщины были прекрасны и желанны, как Виа и Чали, а боги – одиноки… Очень одиноки, несмотря на всю свою силу и мудрость…

Сейчас Дженнак понимал их, и в эту ночь боги будто бы сделались ближе и доступней ему – не оттого ли, что он увидел, где божественное переплетается с человеческим и в чем боги и люди равны? Ведь путь богов тоже являлся путем потерь, а значит, они нуждались в утешении, в том утешении, которое дарят лишь объятия любимой…

В День Ясеня он уже твердо стоял на ногах, а в День Сосны перебрался через трясину, сопровождаемый своими одиссарцами и проводниками-арахака. Чали не пошла с ним, словно предчувствуя, что мир, в который возвращается Дженнак, ей не принадлежит, и сам он, сделавшись частицей того мира, что открывался за лесами и болотами, станет для нее чужим, уже не раненым воином, нуждавшимся в ласке и исцелении, а могущественным вождем, сахемом, увенчанным белыми перьями власти. И это было правильно; у каждого дерева – своя тень, у каждого человека – своя судьба.

Вечером, расположившись в беседке ренигского владыки, Дженнак отдыхал и любовался великой рекой, неудержимо и плавно стремившейся к океану и отражавшей в водах своих небеса, тонкий серп месяца и звезды, сиявшие пятью божественными цветами. Шестым и последним был черный цвет, оттенок Коатля, – занавес, спустившийся над миром, расшитый блестками алого, желтого, белого, зеленого и голубого. Покой и тихая радость снизошли к Дженнаку; он парил между небом и землей, плыл не во сне, а наяву, будто видения его вдруг стали реальными, а сам он обратился то ли в сокола, то ли в розового лизирского лебедя, то ли в летящий по ветру листок. Прежде в такие мгновенья он предпочитая оставаться один, но, как выяснилось с недавних пор, сказитель Амад мог составить неплохую компанию. Ему было известно, когда следует помолчать, а когда раскрыть рот; и сказанное им не нарушало покоя, царившего в сердце Дженнака.

В этот вечер Амад говорил.

– Я видел многие племена, – произнес он, – и встречались мне люди столь удивительные и непохожие друг на друга, как ночь не похожа на день, пески не похожи на горы, мохнатый верблюд – на благородного скакуна… А переплыв Бескрайние Воды вместе с тобой, светлый господин, я узрел иных людей, не таких, как пришедшие из Одиссара. Казалось мне раньше, что за морем, в родных твоих землях, все одинаковы, все смуглы и высоки, широкоплечи и темноволосы; увидев же ренигов и арахака, понял я, что и в Закатной Стране есть множество людей всякого обличья, и одни подобны дню, другие – ночи, третьи – пескам, горам или верблюдам, иные же – скакунам… И есть среди них кобылица с черной шелковой гривой, с золотыми копытами и глазами как изумруд…

– О ком ты? – спросил Дженнак.

– Ты знаешь, о ком, мой господин, – вздохнув, потупился сказитель.

– Ибера прекрасная страна, и владычица ее прекрасна. Отчего ж ты не остался с ней?

– С ней я остаться не мог, – ответил Амад, – я бы остался при ней, а это большая разница, мой повелитель. При ней, а не с ней! Ибо, как говорят в твоем Одиссаре, не стоит койоту лязгать зубами на луну. Не ведаю, красив ли зверь койот и могуч ли, но до луны ему не дотянуться.

– Ты не койот. Койот похож на лизирского шакала, и так же жаден, неопрятен и труслив. А ты – птица, не зверь! Птица с крыльями и серебряным голосом! Такие парят в небесах, и луна им ближе земли.

– Пусть птица, – Амад грустно кивнул, – но птица певчая. А женскому сердцу дорог не соловей, но сокол. И о том тебе известно, мой господин. – Он всплеснул руками, будто стряхивая с них печаль, и вымолвил: – Но мы говорили о людях, о различиях меж племенами и народами, коим нет числа. Хочешь послушать, что стало тому причиной?

– Хочу. Это будет история или сказание? Правда, в которую веришь ты, или придуманное кем-то для удовольствия и назидания?

Амад задумчиво нахмурился и потер свой крючковатый нос.

– Раньше я назвал бы это историей, так как собираюсь поведать о делах богов, а все связанное с ними представлялось мне истиной. Но за время странствий повидал я многие народы и узнал многих богов, жестоких, как демоны Нефати, или милостивых, как светлый Арсолан и хитроумный Одисс, твой прародитель. И оттого вера в богов моей земли поколебалась, и не знаю я теперь, правдивы ли рассказы о них или ложны. И стоит ли спорить об этом?

– Не стоит, – согласился Дженнак. – Кино Раа запретили порочить чужую веру и доказывать, что все иные боги – ядовитый дым, от которого кружится голова. Так что поведанное тобой я буду считать истинным.

– Кино Раа мудры… пожалуй, мудрее Митраэля… – усмехнулся Амад. – Ты ведь помнишь, как ходил он по землям и водам, превращая камни в людей, в деревья и животных? И люди были все одинаковы, и повелел им Митраэль жить дарами своего божественного посева, собирать плоды и злаки, растущие в лесах и лугах, охотиться на всякого зверя и ловить рыбу. А потом Светозарный прилег отдохнуть, ибо утомился от своих трудов по устройству мира и был уверен, что все в нем теперь хорошо и что волю его не нарушит ни человек, ни птица, ни дикий зверь. Так и случилось: люди жили охотой и сбором плодов, и не было среди них ни первого, ни последнего, ни богача, ни бедняка, ни раба, ни господина.