– Глупость же...

– Бог ты мой, да разве ты когда поверишь, сколь еще всего, самого разного, я могу об тебе сказать? Но ты не бойся - я об самом себе думать тебя не научу. Не умеешь, и не надо, и хорошо! Верно что, не нужно этого настоящему мужику! И когда другие все от тебя без конца и без края заимствуют, а ты и не замечаешь этого и сроду худо об людях за это не подумаешь - пусть так и будет! Я и этого рушить не стану. Но растерзать тебя и по косточкам растащить - не дам! Хотя одному, хотя вместе всем, сколь есть людей на свете, клянусь - не дам!

А руки крупные были у Зинаиды и горячие, она ими Устинова уже сейчас никому не отдавала, он и сам из них не хотел уходить, они его голову положили на одно Зинаидино плечо, потом - на другое, и она удивленно засмеялась:

– Хорошо-то как сильного мужика в собственных руках подержать! Хорошо-то как, боже мой!

– Не сильный я... Тебе поддаюсь - какая в том сила?!

– Не перечь! Не смей!

– Мало ли других-то, которые никогда бы тебе не поддались?

– Мало! Ох, мало таких! Вы в Комиссии собрались из всего лебяжинского мира особенные! Игнашка Игнатов, нарочный ваш, да Половинкин тоже, мужик как все мужики - так вот он и ушел, не стерпел вас таких, не по силам вы ему... А из троих вас - ты опять же не такой, как оне! Совсем ты ни на кого не похожий!

– А к чему это тебе? Делить-то нас по сортам?

– К тому, что ты из всех самый умный! И красивый! Жена у тебя и та одна такая царица-пава на всю Лебяжку! Потому что - она за тобой!

– Домну не поминай нонче! Не надо!

– Не буду!
– согласилась Зинаида.
– А вот что красивый ты - об этом буду говорить, не запретишь: глаза голубые, сам белый и светом весь светишься. А засмеешься - то и непонятно уже, как другие-то все вокруг не смеются, задумаешься - и все должны с тобой вместе думать и думать... Плечи широкие, усталь им ни в чем неведома. Лоб гладкий, безморщинистый. Руки...

И тут они оба явственно услышали шаги под окном. Под тем, которое из горницы выходило не на улицу, а во двор.

Которое было без ставни. Через которое падал в горницу лунный свет тоже желтый, словно в плошке закопченный.

И легкий стук в это окошко раздался.

Устинов поднялся, глянул на Зинаиду, она жутковато простонала.

– Не Кирилл...
– сказала она, когда стон ее кончился.
– Не он. Кирилл за материалом столярным в Крушихе. Он - конный...

А шаги во дворе не повторялись, притихли, и глухо потрескивал в плошке огонек, а больше не слышно было ничего.

– Зинка?! У тебя, поди-ка, и дверь на крюк закинута изнутри?

– Закинута...

– Пойди открой! Быстро!

Она пошла незряче, будто в полной тьме, - руки вперед, голова откинута назад. Горницу миновала, из кухни послышались шаги, послышался железный звон крюка.

Устинов склонился над бумагой и неаккуратно, торопливо переписал из Обращения еще несколько слов: "...человек положит в основу тот либо другой закон природы, а тогда уже..."

Кухонная дверь пристукнула, раздались осторожные шаги, в горницу вошел незнакомый человек. В полушубке до колен, с шапкой в руке.

Следом вошла Зинаида.

Она и пришедший человек сели на табуретки по обе стороны дверного проема и долго молчали, покуда незнакомец не сказал:

– Ну?! Ну, здравствуй, хозяйка!..
– Тут он и еще сказал: - Павловна! И, растопырив пальцы, расправил длинные свалявшиеся волосы на голове. Должно быть, он давно уже шапку не снимал, и волосы - не то светлые, не то рыжеватые, в полутьме не видно было какие, - свалялись, словно войлок.

– Здравствуй...
– ответила Зинаида. Но по имени человека не назвала, и Устинов опять не узнал, кто это был. И незнакомец тоже спросил с сомнением:

– Да ты признаешь ли меня?
– спросил он.

– Я признаю тебя, сват...
– вздохнула Зинаида.

– Ладно, когда так!
– усмехнулся незнакомец крупным и тонким ртом, и Устинов его узнал: Веня Панкратов, Кириллов двоюродный брат!

В одной руке Устинов и сейчас чувствовал Зинаидино тепло, другая еще не оторвалась от Обращения: "...закон природы, а тогда уже..." Чем-то, еще каким-то нужным словом Устинов закончить строчку не успел...

У Вени было сухощавое, безбородое, но невыбритое лицо с длинным подбородком, с узкими, глубоко посаженными глазами, оттуда, из глубины, он пристально смотрел на Устинова и вспоминал, что он об Устинове знает.

Привычка так оглядывать людей у Вени была, наверное, с тех пор, когда он стоял в руковод-стве лебяжинским обществом - с нынешней зимы и до лета Веня был председателем совдепа.

Веня всегда ведь стоял на чьей-нибудь защите. У кого обида от Ивана ли Ивановича Самору-кова, даже от всего общества, тот шел жаловаться к Вене. И Веня жалобу выслушивал, который раз записывал на бумажку, после сам ходил из дома в дом, объяснял, что и как с человеком сделано несправедливо. В своем хозяйстве концы с концами едва сходятся, но он в этом беды не видит, если же бедствует и разоряется кто-то другой - тут Веня первый заступник.