И Устинов снова растревожился: кончался бы нынешний день поскорее, что ли? Слишком уж много в нем разных загадок, в Домнином голосе и то звучат. Остаться бы скорее одному снова, да тотчас бы и уснуть. Без всяких мыслей, без всяких догадок.

Но Домна не ушла. Перевязала Устинову ногу, погладила его по голове да и сама легла рядом.

Она, покуда муж болел, отдельно спала, в горнице, а теперь поняла так, что он уже здоров.

Она так и сказала:

– Хорошая у тебя рана, Левонтьевич, вот-вот и заживет!

И всякий на ее месте так же сказала бы и так же радовался...

– Ты не кручинься, Никола!
– еще полежав-помолчав, сказала она. Проживем! Выме-няем коня на хлеб в степном селении и проживем. А тот конь, которого Круглов Прокопий у Куприянова Савелия взял, тот и не сильно мне глянется - шаг некрасивый. Качается он сильно на ходу!

И всякий так же вот мог сказать, утешить мужика.

Домна до локтя подсунула под него свою теплую, мягкую руку.

– Не серчай, Никола. На кого тебе серчать-то - на меня? Так я худого тебе ничуть не сделала. Ничуть!

И опять верно: если уж на кого ему было серчать, так на себя самого! Только...

Мороз всё крепче забирать начинал, потрескивали стропила над избою, холодный и туман-ный дух, чуялось, блуждал по деревенским улицам и переулкам, зима сильно обижалась на себя за недавнюю оттепель, желала наверстать свое. Наверстать с лихвою.

К Устинову нынешняя зима тоже имела свой счет. "Вот приду - я тебе покажу-у-у!.. То ли еще тебе будет!" - гудела зима на манер Мишки Горячкина. И слушал Устинов, как стужа прохаживалась за стенами его избы, и догадывался, в чем виновата перед ним Домна: она пред-стоящего расчета не понимала. Она всё, что с ним уже случилось нынче, тоже не поняла. Один случай, ну - другой, ну - третий и - последний! И всё плохое уже позади. Она рядом со своим мужиком по-другому понять и не могла, не было у нее иной привычки. Потому-то вовсе не она, а другая догадалась, когда беда приключилась с ним. Другая, а не эта поехала его спасать, снимать с железных зубьев.

Вот как...

И вдруг Домна вздохнула и проговорила явственно:

– Теперь, Никола, я тебе скажу. Не говорила нонешние дни, ну вот скажу!

Устинов снова не пошевелился, плотнее закрыл глаза.

Домна вынула у него из-под головы мягкую, почти что пушистую руку, оперлась на локоть, возвысив свое лицо над его лицом, повторила:

– Скажу!

– Говори...

– Ребенок будет, Никола... Ребятеночек. Дитя.

– Бог ты мой! Неужто вдова безмужняя - Елена?!
– догадался Устинов. Неужели? Да как же?..

Домнин взгляд из темноты, пристальный и с упреком, остановил его.

– Наш с тобою ребеночек будет, Николай Левонтьевич! Твой и мой. Мой и твой...

Устинов сел на кровати, согнул здоровую ногу в колене, обхватив ее руками.

– Старые же мы с тобою, Домна! Старые уже!

– Значит, не старые.

– Так ведь он-то наш-то, на сколь же годов будет младше наших же внуков?

– Будет...

– Неладно это! И перед людьми всеми! И перед детями нашими. А перед внуками - даже и вина. Истинно перед ними вина! Нет, неладно!

– Значит, ладно.

– Обо всем на свете загадывал, как случится, как будет, о таком - не догадывался я, нет!

– Ты, Никола, жизни младенческой не рад? Собственной кровиночке? Да ей-то не всё ли одно, кого она будет старше, а кого - младше? Она - жизнь, вот что ей известно, а больше ничего! И конец тут разным словам! Не рад?! Всё одно радуйся! Грех же не радоваться наказу божьему! Не рад? Или ты, верно что, греховный уже нонче?

Устинов не откликался.

Домна мягкой своей рукой, легонько-легонько опрокинула его на спину. По-прежнему глядя на него сверху, из темноты, сказала:

– Отдыхай, Никола Левонтьевич. Это спервоначалу боязно. День-два пройдет - свыкнешь-ся. Выздоравливай к радости, спи.
– И тут же сама не то задремала, не то и совсем заснула в том чувстве своей правоты, которое ей никогда не изменяло, тем более не изменило сегодня.

"Вот в чем дело-то!
– догадался Устинов.
– Почему Домна нынче этаким необычным голосом сказку про девку Наташку, про Сему-Шмеля сказывала! Вот в чем дело!"

Долго не спалось ему, ждалось чего-то, и казалось, будто кто-то о чем-то еще должен ему сказать.

И в самом деле, за полночь кто-то постучал в ставню. Не громко, но уверенно, по-свойски.

Устинов поднялся с постели, прихрамывая, подошел к окну, спросил сквозь ставню:

– Кто там?

– Выходи, Устинов! На минуту одну!

– ХрОмый же я! Не встал еще на ногу!

– На минуту!

– А кто? Не признаю голоса!

– По общественному делу! Выйдешь - узнаешь!

Тишина стояла на улице, в морозе. Барин голоса не подавал, убрался куда-то с ограды прочь.

Проснулась Домна. Потянулась, вздохнула: