– Иван Иванович! Побойся бога!
– ужаснулся Прокопий, но Иван Иванович бога не побоялся, а повторил громко и раздельно:

– Ей-богу, вот вам, граждане все присутствующие, крест - было сказано Прокопием Кругловым: "А пошла она, доблестная армия, к...!" Вот и Пилипенков подтвердит, при ем были слова говорены!

Пилипенков открыл свой бесформенный с жирными губами рот, сказал "конешно" и улыб-нулся на всю красную физиономию, а Иван Иванович принял торжественный вид, поднял палец кверху и предложил:

– Давайте вот так и подступимся к Прокопию Круглову и запишем в протокол: изъять у братьев Кругловых семьдесят пять штрафных пудов зерна. Изъять, опять же как штрафного, поскольку он им без конца спекулировал и отвозил на ем самогонный котел из собственной избы в братову избу, рабочего мерина. Которого он за спасибочки взял у Савелия Куприянова. Всю энту, а может, и другую, каковая может случиться, штрафную конфискацию передать от лебяжи-нского общества на доблестную армию Верховного правителя!
– И Саморуков осенил себя крестным знамением и сказал еще: - Ну, с богом! Кто - "за"?

Калашников с Игнатием Игнатовым подняли руки, посмеиваясь легко, будто сбрасывая с рук что-то лишнее, Дерябин же примеривался несколько раз, то приподнимая, то снова опуская руку, - произвести Круглову конфискацию, да побольше, ему страсть хотелось, но отдавать конфискованное добро Колчаку не хотелось нисколько.

Он с недоверием, сердито глянул на Ивана Ивановича, а тот подмигнул одним глазком: "Да энто же я просто так! Конфискуем, а после неужто будем отдавать кому-то добро? Хотя бы - и Колчаку? Неужто мы такие глупые отдавать?!" И Саморуков еще раз повторил:

– Ну, с богом! Дерябин поднял руку тоже.

Саморуков и еще сказал Круглову, когда все проголосовали:

– Бога мало, политики много - вот в чем беда! Заполитиковался народ до края! Ить энто надо же - Круглов Прокопий в политику ударился?! Вот бог-то и наказал тебя, Прокопий! Вот и заплатишь семьдесят пять пудов да мерином ишшо заплатишь за политику-то!

А дальше дело пошло без помех - у порубщиков опять-таки было решено конфисковать браконьерский лес и передать его в обменный фонд Комиссии, а Игнашке Игнатову поручено обменять этот лес на школьные принадлежности в степных деревнях. Кроме того, взимался штраф по десять пудов с каждой незаконно срубленной лесины; двум членам лесной охраны, сильно повздорившим друг с другом, был установлен трехдневный срок для примирения; еще решены были некоторые вопросы, а перед тем как приступить к рассмотрению дела по организа-ции лесных промыслов, Комиссия устроила перерыв.

Надо было покурить, сходить до ветра, милиционеру Пилипенкову не терпелось поглядеть, как записано о нем в протоколе.

Игнашка Игнатов очень был восхищен нынешним заседанием:

– Вот говорилось у нас в Комиссии - оторвались мы от массы! Ничуть даже! Глядите - все слушаются нас, все дела нами делаются и улаживаются! Народ - за нас! Вон уже и на заседания к нам люди приходят просто так, поглядеть, послушать, ума набраться!

Рассматривая протокол, Пилипенков тоже остался доволен - ничего лишнего, что говорил о нем Круглов Прокопий, в бумаге не значилось, и Пилипенков, поглаживая себя по короткой, почти несуществующей шее, объяснял Игнашке Игнатову:

– Служба, говорю я тебе, Игнатий, служба, она в действительности кому? Она - сильному, и никому более. Смекай, кто сильнее, тут всё и дело. Слабый - он как? Он сразу же объявляет себя человечеством, а это врака! Врака и даже преступление! Я знаю, я мно-о-го служивал! Кто служивал, тому известно: не хочешь - не ходи в службу, пошел - служи громко и явно, во весь-то свой голос! И тайно тоже служи! Без того и без другого службы не бывает!

Покуда, разинув рот, Игнашка слушал Пилипенкова, председатель Петр Калашников пригла-сил к столу Саморукова, минутой позже - Смирновского, сказал, что надо бы с сего числа официально оформить их как членов Комиссии. После утвердить решение на общем собрании граждан.

И только кончился перерыв, как в дверях показалась Домна Устинова.

Она была в будничной одежонке - старенький вылинявший полушубок, суконный платок на голове, но и в этом облачении всё равно казалась приглядной - статной, розовой с морозца, улыбнулась, как всегда, спокойно, к людям доброжелательно. Ни дать ни взять - невеста!

Первым заметил ее Калашников, оглядел, тоже улыбнулся:

– Тебе кого, Домнушка? На кого из нас ты вот этак глядишь-то?

– Мужика своего поглядываю. Нету разве его среди вас?

– Нету...

– Как так? И не было?

– Не было! Ведь больным же он в постели лежит? Разве нет?

Домна задумалась...

И лицо у нее медленно обмякло, стало серым, морозная прохладная розовость медленно отступала с него, потом исчезла совсем.

– Непонятно мне!
– сказала она, припадая плечом к дверному косяку. Непонятно: ночью-то вызывали Левонтьевича из дома, в окно стучались - разве не вы? По общественному делу звали строчно - не вы?

– У нас в понятиях не было!