Весь вечер она вспоминала, какой номер у пищевого техникума, в котором он читает химию, и запоздало расстраивалась от того, что на вокзале села в такси, не пригласив его с собой, ведь, может, у него не было денег.

С утра, обзвонив все пищевые техникумы, она нашла нужный и узнала, что Суслин там больше не работает, два месяца как уволился. Лера дала себе слово, что обязательно разыщет Суслина через Академию наук, и это обещание успокоило ее. Благополучно занявшись делами, она на следующий же день забыла о его существовании.

Суслин сам позвонил через неделю. Разумеется, снова дома были гости, но Лера, облегченно обрадовавшись звонку, унесла телефон на кухню, сказала, что разыскивала его.

– Зачем звонили?
– спросил Суслин настороженно, и за звуком голоса, вовсе не оттаявшим от ее признания, она сразу представила себе укол маленьких острых глаз и рыжеватую тусклую бородку.

– Вы куда-то исчезли, - сказала Лера.
– А я вдруг испугалась.

– Чего?

– Я в самом деле рада, что вы позвонили мне.

– А когда вы обо мне подумали?

Этого человека не размягчишь нежностью.

– Неделю назад.

– Поздно, - сказал Суслин разочарованно.
– Не сходится.

– Что не сходится?

– Неделю назад со мной ничего не случилось.

– А когда случилось?

– Больше месяца назад. Месяц и три дня.

– Так что же?

– У меня был инфаркт, - сказал Суслин.
– Самый настоящий. Очень обширный. Я вас не обманываю.

– Какой ужас! Но теперь вы поправляетесь?

– Как видите. Мне уже можно вставать. Здесь, должен вам сказать, варварский метод обращения с сердечниками. Нас заставляют вставать и ходить чуть ли не на второй день после инфаркта. Очень велик риск повторного приступа. Вы меня понимаете?

И тут он недоволен, подумала Лера. И спросила:

– Вас можно навестить?

– Разумеется. Кстати, обязательно принесите мне двухкопеечных монет.

Здесь автомат стоит на лестничной площадке и ни у кого нет двухкопеечных монет.

Когда Лера пришла в больницу, Суслин в синем тренировочном костюме сидел в холле четвертого этажа, смотрел телевизор, и на его физиономии было написано крайнее презрение к тому, что происходит на экране. На экране шел футбольный матч.

Борода у Суслина отросла и из клинышка превратилась в малярную кисть. В остальном он не изменился.

Они сели на диван у окна, Лера начала вытаскивать из сумки апельсины и парниковые огурцы, а Суслин после первых неуверенных попыток запихнуть ее дары обратно в сумку передумал, принял и отнес в палату, а когда вернулся, обнаружилось, что говорить им не о чем, словно оба выполнили ритуальное действо, после которого положено еще некоторое время пребывать в обществе друг друга, ожидая момента, когда можно откланяться и с облегчением расстаться.

Вместо повести о своей болезни Суслин вдруг сказал:

– Вы не представляете, как много для меня значит ваш визит.

– Ну что вы...

Лера осеклась, чтобы не сказать: "На моем месте так поступил бы каждый".

– Честное слово...

Лера вдруг поняла, что он близок к слезам, что у него дрожат губы и он замолчал потому, что боится, как бы голос его не выдал.

Лера сказала:

– Ну вот, совсем забыла. Я же вам последний номер "Иностранной литературы" принесла.

Она закопалась в сумке, чтобы не смотреть на него, но он уже овладел своим голосом и продолжал:

– Потом, потом. Я хотел вам сказать, что уже первая наша встреча произвела на меня большое впечатление. Это отношение искреннего участия, которое... Простите, я сегодня весь день репетировал эту речь и получалось очень складно.

Он робко улыбнулся, и Лера поняла, что не видела ни разу его улыбки, его лицо не было для этого приспособлено, и мышцы щек двигались неуверенно, словно он был актером, который так давно не играл роль, что теперь мучается, вспоминая.

– Мы говорили о том, что после меня ничего не должно остаться, помните?

– Да.

– А я ведь чуть не умер. И много размышлял потом.

Вот это было главное, что он хотел ей сказать.

Лере хотелось бы найти какие-то правильные, точные, нужные ему сейчас слова. И от того, что она не знала, какие слова правильные, возникал страх все испортить, и она молчала.

– А ведь вы не все знаете, - сказал Суслин. Он снова улыбался, теперь куда уверенней.
– И воспринимаете мою речь в плане абсолютной абстракции.