С трудом усваивая премудрости лагерного церемониала мы впервые в жизни услышали из уст скелета-выродка какими страшными нравственными болезнями страдает литовская интеллигенция. Да, много чему можно было выучиться в лагере!

Пройдя курс обучения, водворив нашивки на груди и на боку, покрыв тела полосатым отрепьем, заплатив кровью за модную лагерную прическу, мы стали полноправными узниками - каторжниками. До вечера с нами больше ничего не делали. Только бешеный тиролец Тони Фабро посоветовал нам раз и навсегда расстаться с совестью - изгнать из души миражи прошлого и начать новую, еще не изведанную арестантскую жизнь.

МАРШИРОВКА ПО ГОЛОВАМ

Вечером узники возвращаются с работы. Словно улей, гудит битком набитый барак. Ни сесть нельзя, ни повернуться, ни продохнуть. Сквозь общий гул то тут, то там прорываются проклятия. Проклятия как волны, вскипают в невообразимой суматохе. Кажется, не лампа висит над головой, а огромное тяжелое ругательство, непрерывно излучающее во все стороны мутное сквернословие.

Вдруг из угла доносится хриплый голос дракона - бешеный тиролец Тони Фабро вопит:

– Raus! Raus! Raus! Вон из барака! С другой стороны барака ему вторит мягкий бас - словно орган в провинциальном костеле:

– Vyperdalivaj! Vyperdalivaj! Vyperdalivaj! Выкатывайтесь!

Одновременно с дуэтом в разных местах барака раздается звонкий аккомпанемент палок. Та-та-та-та выстукивают они на чьих-то спинах.

Кто кого бьет, почему бьет, за что бьет?

Дьявол их разберет. Ужасная давка. Бьет, бесспорно, тот, у кого есть палка. Получает тот, кто случайно попадает под руку. Больше ничего нельзя понять.

Вся толпа хлынула к дверям. Двери крохотные, узкие - моментально закупорились. До тех кто впереди палкой не дотянуться. Но громилы не унывают. Они шлифуют свои дубинки о спины замыкающих шествие.

– Тра-та-та, стук-стук-стук, - только и слышно.

Наконец все каторжники выгнаны во двор. Теперь начинается обратное шествие. Одних, вдохновляя нагайками погнали в опочивальню, других - в дневную резиденцию. Туда втолкнули и нас.

В дневном помещении ни зги не видно... Какой-то туман как осенью на Лондонских улицах... Где-то мерцает что-то похожее на огонек, сипят хриплые голоса. Где-то что-то хлопает - будто овес цепом молотят.

Приготовления к ночлегу... На полу постланы мешки, набитые трухой, официально именуемые матрацами. Едва тронешь такой матрац - и пыль встает столбом. Не видно даже огромных плакатов висящих на стенах, с трудом глаз различает скорбную и мужественную надпись. "Вошь - твой смертельный враг".

Каторжники отходят ко сну. Их укладывают на бок - если лягут на спину займут слишком много места. Начальство наводит порядок, следит чтобы один был плотно прижат к другому. Так, прижавшись друг к другу, арестанты лежат всю ночь. Хочешь повернуться на другой бок - встань. Но и таким способом не всегда достигаешь цели. Дело в том что на четырех арестантов выдается одно рваное одеяльце дырявое, как сито. Поворачиваясь, волей-неволей стаскиваешь с соседей паршивое одеялишко, будишь их. Они, разумеется, не в восторге от вынужденной побудки поносят виновника и награждают его свирепыми ударами. Нет уж, лучше совсем отлежать бок.

Ложась, надо снять верхнее тряпье снять кальсоны. Арестант остается в одной сорочке, куцей, оборванной и, понятно, чувствует себя так, будто дезертировал из рая и улегся на колючие стружки и кострику. Чем кальсоны прогневили начальство неизвестно, но снимать их следовало во что бы то ни стало.

После долгих мытарств каторжники искусно уложены и прижаты друг к другу как мармеладки в коробке. Наступает ночь. Вот тут и начинается катавасия. Не успевают каторжники сомкнуть глаза, как предпринимается проверка: не остался ли какой-нибудь неслух в кальсонах. Узники прилипли друг к другу, не проберешься. Но кальсонное хозяйство ни в коем случае нельзя оставить без инспекции.

Ну и шагают инспектора по спящим, мало заботясь о том, куда поставить ногу куда палку. Угодят в живот-порядок, наступают на голову - чем голова хуже брюха! Узники только охают, - чертыхаться и шипеть на начальство не полагается. Пойманного в кальсонах обрабатывают на месте палкой и выбрасывают в холодный коридор на всю ночь.

Не позавидуешь и узнику, вздумавшему по своим надобностям отправиться в ночное путешествие. Он тоже вынужден лезть через головы, иного пути не существует.

Но у каторжника палки нет. Он уравнен в правах с другими. Ну и достается же ему на орехи за страсть к прогулкам по чужим животам! Его проклинают, пинают ногами да так, что он птицей пролетает к выходу. И поделом. Концентрационный лагерь не дачное взморье не совершай ночных прогулок, не шатайся попусту!

Наконец, отбросив палки, громилы-надзиратели собираются у печурки и принимаются жарить сало, жуют поджаренную картошку, не переставая покрикивать на лежащих голодных арестантов.

Утихает ругань. Никто больше не чертыхается. Но сон не идет. Холодно. Тесно. В выбитые окна врывается ветер. Заключенные лежат полуголые, изнуренные. Вдруг что-то начинает копошиться на шее, впивается в бок, ползет по коленям. Руки тянутся к месту подозрительной возни и обязательно выволакивают какую-то живность - насекомое, не то грязно-белое, не то серое.