Едва вступив в Лес Богов вы сразу чувствуете: старые боги отсюда исчезли бесследно. Вокруг - ад, оккупированный эсэсовскими молодчиками. Заперев древних чертей в карцер, они сами заняли их места у жаровни и у корыта.

ЕДЕМ

Февраль-март 1943 года. Немецкие оккупационные власти объявляют вербовку молодежи в ряды СС. Всячески зазывают, а уклоняющимся грозят чистонемецкими карами.

Но литовская молодежь не робкого десятка. В СС ее не заманишь. Молодежь запевает:

– Лес зеленый, лес дремучий...
– и уходит в зеленый дремучий лес.

На вербовочных пунктах пусто, словно тут смерть прошла. В канцелярию, где готовились принять полк молодцов, явилось четыре-пять человек. Да и те как на подбор: кривоногие кособокие, скрюченные, будто высохшая сосна, калеки, заморыши. С такими эсэсовцами сена и на собак не накосишь.

Немцы-вербовщики сидят зеленые от злости. Мелкие шпионишки и холуи-каратели выбиваются из сил. Но их потуги бесплодны.

Откуда-то из преисподней из мрачных кабинетов оккупационных властей доносится бешеный рык. Уста задолизов-приспешников извергают угрозы: литовская интеллигенция получит по заслугам. Власти не потерпят компрометации. Еще бы: литовская молодежь вконец испортила карьеру немецкому генеральному комиссару Рентельну. Рентельн клятвенно заверял берлинского дядюшку, что в Литве, как и во всей Прибалтике, "все будет в порядке". А тут - черт знает, что творится!

– Ну погодите, как примемся за вас - будете знать!
– долетает угрюмый голос из вильнюсского гестапо.

Слухов тьма. Один страшней другого. Никто не верит официально публикуемым известиям. Никто не знает правды. Там якобы столько-то и столько-то арестовали, тут - вывезли, там - поставили к стенке. В Каунасе будто бы пропало столько-то человек в провинции - еще больше.

Отвратительно, гадко на душе.

– Эх! От судьбы не уйдешь!
– махнет рукой человек.
– Будь что будет. Все равно! "На белом свете все мы только гости".

Откуда-то возникло неожиданное желание читать о жизни заключенных и каторжников, об их нужде и силе духа, об их жажде свободы. Набрал ворох книг о классическом стране каторжников - Сибири. Утопаю в них. На память приходит утешающий призыв Вайжгантаса:

– Литовцы, не бойтесь тюрьмы!

16 марта. 23 часа 30 минут. Листаю книгу о заключенных. И вдруг на лестнице - шаги. Тяжелый стук подкованных сапог.

– Топ, топ, топ, - топают сапоги на немецкий лад. Услыхав топот, мы переглянулись. И без слов все ясно:

– Кого схватят?

Долгий повелительный звонок. Сердце замерло. Глухие удары в дверь. Мы не ошиблись: два гестаповца. В сером. Подкованные.

– Тут живет такой-то и такой-то? Покажи паспорт. Оружие есть? Возьми шапку и еще какое-нибудь барахло, если хочешь. Много не нужно. На два-три дня. Не больше.

Обыск. Поверхностный, недостойный громкой славы гестапо. Изъяли какие-то старые письма. Забрали кипу невинных рукописей, попавших под руку. Из них ничего не выжмешь да гестаповцам улики и не нужны. Важно одно кое-что взято.

В сердце у нас тревога. Лица окаменели. Чуть подрагивают руки. И только. И - все.

– Балис, мужайся!
– Проводы. Два голоса провожая, прощаются со мной. Они полны неизбывной муки и безграничной любви. Слушаешь и. кажется, на виселицу нестрашно пойти.

– Я - выдержу. Но вы... О, храни вас господь!

До здания гестапо рукой подать. Топ, топ, и на месте.

Дверь. Другая. Коридор. Двор. Дверь. И я в подземном царстве.

У входа дремлет гестаповец. Больше никого.

Что за чертовщина, неужели я один?

Долго возится сонный охранник. Он изучает мои карманы, отбирает вещи. Зевает, протирает глаза. Скучно ему. А мне - еще скучней.

Между тем в коридоре за железной, похожей на борону, дверью послышались шаги. Их много. Шепот.

– Сруога!
– меня удивленно окликают из-за двери-бороны. Оглядываюсь знакомые лица. Один другой, третий. Вильнюсские интеллигенты-литовцы.

О, я не один! Значит мыло из меня не сварят.
– Привет, соседи! крикнул я мимоходом и через мгновение был брошен в подземный инкубатор.

Меня впихнули в битком набитую конуру... Рассматриваю соседей. Смахивают на уголовников, но один из них всю ночь молился по четкам. Не продохнуть. Кое-как устраиваюсь на полу. Присматриваюсь. Под потолком мерцает лампочка... Окошечко замазано белой краской - чтобы мы не могли видеть ноги прохожих, да и те не должны знать что происходит за выкрашенными стеклами. Я - арестант? Смешно!

Через час скрипнула подвальная дверь. К нам втолкнули какого-то обладателя меховой шубы. Голос у него низкий и густой. Не бас ли из гарнизонного костела? Нет, баритон - король преферанса. Капитан запаса. Вскоре вталкивают еще двух знакомых. Мы вчетвером - сам черт не возьмет.