Шрифт:
Его храп был для нас приятнее трели соловья.
– Может этот висельник проспит до утра? Пусть небо не скупится и дарует ему сладкий сон. Пусть во сне придушит его какой-нибудь палач!
Утро было не за горами, но...
Ученые изобрели порох... Почему же они не придумали волшебного орудия, укорачивающего ночь и ускоряющего ее шествие в никуда?!
ПРИМОРСКИЙ КУРОРТ
Долго-долго тянулась первая ночь, полная тревоги и стонов. Наконец и солнце взошло. Ночной головастик сгинул, испарился, как роса.
Съежившись, прижавшись, друг к другу, перешептываемся... Глядь туда, глядь сюда: что осталось после ночи? Головы целы. На отсутствие ребер тоже никто не жалуется - и то хорошо. У кого ножа, у кого часов, у кого свертка не хватает, ну да это ерунда не велика важность!
Какие-то непонятные должностные лица с крестами на спине и номерами на груди выгнали нас из помещения под аккомпанемент отборной ругани. Потом выстроили у колючей проволоки: ждите, дескать, своей участи.
Изредка проезжает мимо громадный воз. Его тянут оборванные, согбенные иссохшие люди. Иногда пробегает, проходит проползает какое-то существо в полосатой одежде. И снова все замирает.
– Ребята, смотрите, наши! Каунасские!
– слышится чей-то голос.
Действительно. Узнаем. Сколько их! Все в полосатой грязной, рваной одежде. На голове вместо шапки - полосатые блины. На босых ногах деревянные клумпы. Они спадают при ходьбе, и заключенные все время спотыкаются. Согнувшись в три погибели, люди волокут пузатые бочки или что-то похожее на них.
Каунасские литовцы-интеллигенты были схвачены раньше и раньше доставлены сюда, пройдя через тюрьмы Тильзита, Рагайне, Мариенбурга.
Издали здороваемся с ними. Они не отвечают. Грустно глядят. Отворачиваются. Что с ними? Почему они так неприветливы? Неужели их не заинтересовал наш приезд?
– Съешьте все, что сберегли. Все отнимут, - сдавленным голосом бросил один из них и отвернулся, словно незнаком с нами.
Вот тебе и на! Дела-делишки...
Переводим дух и набрасываемся на чемоданы. Нашлось еще немного колбасы, сала. Жуем. Увлекшись едой, мы не заметили, как в нашу компанию втерся бойкий парень с зеленым треугольником на груди и красным крестом на спине.
– Привет, литовцы - произнес он по-немецки с при-рейнским акцентом. Мы знали, что вы приедете. Ждали. Колбаса - литовская?
– А сам ты кто будешь? Чиновник?
– Нет. Арестант. Такой же как вы.
– Мы - арестанты?
– Святая простота - смеется он и уписывает нашу колбасу.
– Скажи пожалуйста, куда мы попали?
– В концентрационный лагерь Штутгоф.
– Концентрационный лагерь?!
– мы онемели от удивления.
– Мы в концентрационном лагере!!!
– Не отчаивайтесь, - утешает парень.
– Здесь теперь можно жить!
– Концентрационный лагерь?
– Нынче Штутгоф - настоящий приморский курорт. Не сравнить с прошлым.
– Курорт?
– Видишь, сосенки растут. Чем не курорт? Море в трех километрах. Воздуха вдоволь... Ничего. Жить можно. Не пейте только воды. Она тут заражена бактериями холеры и брюшного тифа. Видите труба дымит?
Впрямь дымит и жженой резиной пахнет...
– Крематорий. Рано или поздно нее в трубу вылетим.
– И мы? В трубу?
– А чем вы лучше других?
– Неужели труба - удел всех?
Кое-кто еще не вылетел. Как видите и я еще жив, хотя седьмой год по лагерям мотаюсь. Запомните три основных заповеди: опасайтесь расстройства желудка, берегите ноги и следите за почками: как бы не отбили палками. Иначе - труба. Вообще же - жить можно...
Хорош приморский курорт к Лесу Богов! Нечего сказать, утешил, разрази его гром!
– А вы что думаете? Видишь, ребята воз с мусором волокут. Сгибаются в три погибели, но волокут. Три года назад мы так же песок возили. А карьер в семи километрах от лагеря был. На возу эсэсовцы с "бананами". Мы рысью бежим. Порожняком и с грузом - одинаково. К то не поспевал, того угощали дубинкой кто падал - не поднимался. И такие были времена.
– А ты часом не врешь ли? Запугиваешь, бродяга, только и всего.
– Я - рейнский. Из Кельна. Иоган Блой. Мы рейнцы не врем. Крадем с удовольствием. Пожалуйста. Но врать - никогда. Фуй.
– За что же ты сюда попал?
– Эх, из-за пустяков. Не повезло. Мне в жизни не везет. Пятнадцать раз судился за воровство. А в шестнадцатый - оплошал: засадили в лагерь...
– Скажи милок, кто были те двое, которые прошлой ночью нас палками колотили?
– А! Горлан - Леман, главный староста лагеря. Второй, маленький, - так ничтожество... Стасяк... Дерьмо...