Они были протестантскими сектантами и развивали свою деятельность главным образом в Восточной Пруссии и Польше. В большинстве своем это были немцы, но попадались и поляки. Толкователей насчитывалось в лагере несколько десятков человек. Все они без исключения были превосходными экземплярами, представлявшими большой интерес особенно для психопатолога.

Бибельфоршеры носили фиолетовый треугольник.

Они не признавали ни ксендзов, ни епископов - вообще никакой духовной власти. Каждый из них был сам себе первосвященник и владыка. Все они были между собою равны. Но равенство было только на словах. На самом деле некоторые сектанты исполняли обязанности как бы ксендзов, а один был даже вроде епископа или еще более важной птицей. Толкователи библии были неимоверно болтливы. Болтливость казалась одним из самых существенных признаков их веры. Ну, а красноречие их пастырей было просто невыносимым. Имея весьма смутное представление о характере бибельфоршеров, я сначала старался завязать с ними разговор, но потом страшно ругал себя за легкомыслие и мучительно искал способа отделаться. Голова у меня разламывалась от стрекота и болтовни сектантов, они мне мерещились ночами. Избавиться от бесконечных диспутов с бибельфоршерами было не так-то просто. Правда, они органически не выносили одного вопроса. В самом разгаре богословского спора я прикладывал палец ко лбу и с озабоченным видом спрашивал:

– Скажите, на каком языке изъясняются в аду черти между собой и со своими жертвами, например с бибельфоршерами?.. А в остальном я с вами согласен (я всегда соглашался с мнением каждого осла)...

Каверзность вопроса приводила сектантов в ужас. Они сердились и плевались, лишний раз убеждаясь в том, что я последний босяк, совершенно негодный для будущего царства Иеговы и что никогда из меня не выйдет благочестивого бибельфоршера.

Возмущенные они уходили и надолго оставляли меня в покое.

Бибельфоршеры были убежденными противниками папы и католиков вообще. Кому-кому, но католикам они отводили в аду первое и отнюдь не самое фешенебельное место. Сектанты были пацифистами. Они отказывались от военной службы, ненавидели войну. За отсутствие воинственности их главным образом и преследовали гитлеровские власти, запирали в концентрационные лагеря.

Духовным пастырем, как бы епископом бибельфоршеров Штутгофа, считался Менке, приземистый седовласый человек, уроженец Восточной Пруссии. В лагере он прославился как один из самых талантливых воров-"организаторов" и лгунов. Несмотря на то, что его часто гоняли с одной работы на другую, жил он в свое удовольствие. Везде он умел выгодно и сытно устроиться. Уж не покровительствовал ли ему сам Иегова?

Верил или не верил Менке в свое учение - черт знает. Он постоянно твердил, что после войны наступит на земле царство божье и сам Иегова будет в нем править. Так-де написано в библии. Может быть не слово в слово, но приблизительно так. Как мол, ни толкуй библию, все равно так выходит...

– Ну ежели так - уверял я Менке, - ты бесспорно будешь премьер-министром при дворе его святейшества господа бога Иеговы.

– Хе-хе-хе, - посмеивался довольный Менке.
– Нет, где уж нам... лучшие найдутся!..

Менке деланно смеялся, но на челе его было ясно начертано: "Все-таки неплохо было бы стать правой рукой всевышнего. В конце концов вряд ли Иегова найдет себе лучшего премьера".

– Вот увидишь, Менке - продолжал я, - как убежденный республиканец, я непременно устрою революцию в управляемом тобой царстве...

– Типун тебе на язык разрази тебя гром за такие речи - сердился Менке и, гордо подняв голову, покидал канцелярию.

С такими подонками, как я, ему, мол не по пути. Другим выдающимся бибельфоршером Штутгофа был Рабинезе - неуравновешенный, сухопарый брюнет, гражданин Лодзи. Рабинезе сам не знал, кто он - поляк или немец. Может быть он родился и под еврейской крышей. Послевоенное общественное устройство земли его мало интересовало. Его восхищали другие стороны бибельфоршизма, особенно те, которые поощряли свободную связь с женщинами - со своими и чужими. Любовь, уверял Рабинезе, должна быть свободной. В свободной любви нет ничего греховного. Ее, мол одобряет и библия.

– Может быть вы с замами и в кустах библию читаете?
– поинтересовался я.

– Хи-хи-хи...
– захихикал Рабинезе. Он не удостоил меня ответа.

А может и впрямь читает? Кто его знает.

По субботам наши сектанты собирались у лагерного сапожника, тоже толкователя. Библию он, может быть, и знал назубок но сапоги тачал из рук вон плохо. Был он старый, морщинистый хмурый и болезненный человек. Правда, улыбка была у него приятная. Никто не рисковал отдавать ему шить новые сапоги. Со своей рабочей командой он только тем и занимался, что чинил рваную обувь и сбитые клумпы.

В лагере издавна торчали огромные кучи сложенные из старых сапог и клумп. Оттуда сапожник и брал свою работу. Иногда, видно он получал ее и из других более солидных источников. Его помощники ежедневно привозили на тележках в мастерскую всякие ошметки, называвшиеся обувью. За кусок сала, которым толкователи библии не брезговали, а наоборот, восхищались, он охотно уступал мешок рвани. Я жил с ним по соседству. Нас разделяла только дощатая перегородка. Купленными сапогами мы топили печку и варили себе пищу кто обед, кто - какую-нибудь другую мешанину. Среди рвани попадались иногда совсем хорошие башмаки и новенькие галоши. Мы их раздавали заключенным-литовцам, не имевшим обуви. По милости бибельфоршера мы были обеспечены на лето дровами, хотя наши печи топились с утра до вечера - у каждого был свой горшок, и места на печке всем сразу не хватало.

Соседство с бибельфоршером-сапожником было весьма полезным. Одна была беда: из завали старых клумп через стену в смежную комнату целыми дивизиями лезли клопы. Страшно голодные черт бы их побрал!

Собираясь у сапожника бибельфоршская братия читала священное писание и пекла себе блины из продуктов, "организованных" на кухне. По глубокому убеждению сектантов кража не противоречила духу библии. Познаниями, почерпнутыми в библии, они делились со мной охотно, но блинами - никогда.

В женских бараках тоже не было покоя от библистов. Там царствовала сектантка фрау Беленке - высокая, когда-то видно, красивая, атлетического сложения немка, энергичная и болтливая. Ее муж как и она был бибельфоршером. Ого! Не поздоровилось бы ему, если бы он посмел быть не толкователем! И все же невзирая на единство теологических взглядов, герр Беленке предпочитал находиться не в Штутгофе, а в Дахау: там ему было спокойнее. Послушный был муженек, но супруги пуще огня боялся. Потомство фрау Беленке не оправдало ее надежд. Она так и не смогла обратить детей в свою веру.