– Не слушаются босяки, поддались сатанинскому искусу!
– горько жаловалась она и клялась больше не иметь детей.

Майер не раз приглашал фрау Беленке побеседовать на темы бибельфоршизма. Диспуты входили в круг его обязанностей, как политического воспитателя.

– Ты же детей дома оставила, - уговаривал он ее.
– Кто их растить будет? Они без присмотра головорезами станут. Отрекись письменно от своих бибельфоршских бредней, и я немедленно отпущу тебя на волю.

А фрау Беленке только дай повод. В полную силу своего бурного темперамента она обрушивалась на Майера и пламенно доказывала что на свете нет более идиотской вещи чем национал-социализм.

– Какое вы палачи, имеете право - кричала она, потрясая мужским кулаком, - запирать людей в лагерь и мучить их? Всех вас, головорезов нацистов, надо туда загнать и сжечь на медленном огне. Не буду я подписывать никаких ваших вонючих бумажек!.. Поверьте моему слову, придет день когда мы поменяемся местами. Он недалек! И я дождусь его. Повесят вас, разбойников, и я выйду из лагеря без всякой подписи!

Оглушенный ее криками, Майер выходил из себя.

– Вон из комнаты старая ведьма!

Но фрау Беленке была не трусливого десятка. Она перекрикивала Майера. Майер попадал в щекотливое положение. Неужели прикажете драться со старой бабой?.. Да и исход сражения трудно предугадать заранее: сухопарый Майер выглядел жалким сморчком по сравнению с атлетически сложенной фрау Беленке.

Фрау Беленке метала громы и молнии угрожая Майеру неслыханно-страшными карами Иеговы.

Майер белел и синел. Майер затыкал уши. Майер не мог больше спорить, он только орал как баран на бойне:

"Вон! Вон! Вон!"

У Майера почва из-под ног уходила, Майера душило бессилие. Майер стонал от злости... Майер покидал свой служебный кабинет.

Оставшись наедине с собой фрау Беленке облегченно вздыхала.
– Тьфу негодяи какие!
– И, еще раз победоносно сплюнув во славу всемогущего Иеговы, она шла на работу к своему электрическому мотору. Фрау Беленке качала в лагере воду.

ОТ КСЕНДЗА ДО ЦЫГАНА

Летом 1944 года ввели новую категорию заключенных - духовенство. До того времени служители культа расценивались как политические заключенные. Их гоняли на работу и избивали наравне со всеми. С 1944 года для священников работа стала необязательной. Кто хотел - работал, кто не хотел - шлялся по лагерю и занимался политикой. Пастыри даже могли отправлять свои религиозные обряды, правда, тайно или полутайно. Раньше духовенство и мечтать об этом не смело.

В 1942 году заключенным однажды объявили: кто желает послушать рождественскую службу, пусть построится во дворе в восемь часов вечера. Собрались все католики лагеря. С восьми вечера до восьми утра их продержали на морозе - тем рождественская месса и кончилась.

В 1944 году в Штутгофе было девять ксендзов - два литовца, один немец, остальные - поляки и кашубы. Ввиду того, что бибельфоршеры не признавали духовенства как такового, Майер не посчитал ксендзами ни Менке, ни Рабинезе. Они остались рядовыми заключенными. Почитатели Иеговы стали подумывать даже о коренных преобразованиях в бибельфоршизме и о признании духовенства.

Как и все политические заключенные служители культа носили красный треугольник.

Asoziale - антисоциальные элементы. Порой их еще называли Arbeitsscheue - отлынивающие от работы, иными словами говоря, лежебоки. Их было немного. Все немцы. В том числе несколько проституток.

Самым выдающимся представителем антисоциальных элементов был Эдгар Миллер, немец из Эстонии, фармацевт по образованию. В эстонской армии Миллер получил чин старшего лейтенанта или даже капитана и был, как он хвастал секретарем известного в Эстонии генерала Лайдонсра. Миллер свободно говорил по-эстонски, по-латышски и по-русски.

В лагерь он попал за беспробудное пьянство, да и здесь его редко видели трезвым. Как к пьянчужке необыкновенно веселого нрава к Миллеру относились в Штутгофе неплохо.

Долгое время он заведовал лагерной аптекой. Однажды Миллер вылакал весь спирт устроил скандал и свалился у парадных ворот лагеря. Там Майер и Хемниц обнаружили неисправимого алкоголика намяли ему бока и притащили к колодцу. Хемниц держал Миллера; Майер обливал его водой а тот хоть бы хны! Уткнул нос в лужу лежит и пузыри пускает.

Майер и Хемниц посадили его в лужу, обложили с боков кирпичами - не помогает! Миллер страшно чертыхался и снова падал. Чтобы тот не захлебнулся, Майер отволок его к забору и оставил там на ночь: может протрезвится. К счастью, стояла теплая осень. На другое утро дежурный фельдфебель Петерс снова начал приводить Миллера в чувство. Он погнал его в баню, поставил к стенке взял пожарную кишку и направил на выдающегося представителя антисоциальных элементов струю холодной воды.

– Спасите, спасите, спасите!
– что есть мочи орал Миллер, не смея сдвинуться с места.