Приближался вечер, и работа не возобновлялась больше.

Мокрые, но довольные, потянулись рабочие домой и запели песни.

За ними тихо ехали Аделаида Борисовна и Карташев, слушая песни и наслаждаясь окружавшим.

Небо еще было загромождено тучами, а там, на западе, они еще плотнее темными массами наседали на солнце.

Из-под них оно сверкало огненным глазом, и лучи его короткими красными брызгами рассыпались по степи.

Вечером собрались на террасе, и Тёма громко читал "Записки провинциала" Щедрина. Он сам хохотал как сумасшедший, и все смеялись. Иногда чтение прерывалось, и все отдавались очарованию ночи.

Деревья, как живые, казалось, таинственно шептались между собой. Их вершины уходили далеко в темно-синюю даль неба там, где крупные звезды, точно запутавшиеся в их листве, ярко сверкали.

Маня запевала песню, Сережа вторил, и казалось, и звезды, и небо, и деревья, и темный сад надвигались ближе, трепещущие, очарованные.

У Тёмы с приездом в деревню обнаружился талант: он начал писать стихи, и все, а особенно Аделаида Борисовна, одобряли их.

Но Карташев, прочитав их, рвал и бросал.

Он и сегодня набросал их по случаю дождя. Карташев долго не хотел читать их, но, прочитав, разорвал и бросил.

Аделаида Борисовна огорченно спрашивала:

–  Почему же вы так поступаете?

–  Потому что все это ничего не стоит!

–  Оставьте другим судить!

–  Я горьким опытом уже убедился, что никакого литературного дарования у меня нет.

–  Но то, что вы пишете, то, что вас тянет, - уже доказательство таланта.

–  Меня тянет, постоянно тянет. Но это просто пунктик моего помешательства.

–  Я думаю, - ответила, улыбаясь, Аделаида Борисовна, - что пунктик помешательства у вас именно в том, что у вас нет таланта.

–  Видите, - сказал Карташев, - я делал попытки и носил свои вещи по редакциям. Один очень талантливый писатель сделал мне такую оценку, что я бросил навсегда всякую надежду когда-нибудь сделаться писателем. Уж на что мать, родные - и те писания моего не признают; вот спросите Маню.

Маня подергала носом и ответила, неохотно отрываясь от чтения:

–  Да, неважно, стихи, впрочем, недурны.

–  А что вы делаете с вашим писанием? - спросила Аделаида Борисовна.

–  Рву или жгу. Тогда, после приговора, я сразу сжег все, что копил, и смотрел, как в печке огонь в последний раз перечитывал исписанные страницы.

Однажды Карташев подошел к Аделаиде Борисовне, когда та, сидя у церкви, рисовала куст.

–  Можно у вас попросить этот рисунок?

Аделаида Борисовна посмотрела на него смеющимися глазами.

–  А можно вас, в свою очередь, попросить то, что вы пишете и что вам не нравится, дарить мне?

–  Если вы хотите... На что вам этот хлам? Вы единственная во всем свете признаете мои писания, потому что я даже сам их не признаю.

Аделаида Борисовна в ответ протянула ему руку и на этот раз с необходимым спокойствием сказала:

–  Благодарю вас.

–  Ах, как я бы был счастлив, если б мог вам дать что-нибудь стоящее этого василька.

–  Давайте, что можете! - смущенно ответила Аделаида Борисовна.

Для робкой и застенчивой Аделаиды Борисовны было слишком много сказано, и она покраснела, как мак.

В первый раз в жизни Карташев увлекся девушкой, не ухаживая.

Ему очень нравилась Аделаида Борисовна, ему было хорошо с ней. Он часто думал - хорошо было бы на такой жениться, - но обычное ухаживание считал профанацией.

Раз он надел было свое золотое пенсне.

–  Вы близоруки?

Карташев рассмеялся.

–  Отлично вижу.

–  Зачем же вы носите? - с огорчением спросила Аделаида Борисовна.

В другой раз он убавил свои лета на год.

Маня не спустила.

–  Врешь, врешь, тебе двадцать пять уже!

И опять на лице Аделаиды Борисовны промелькнуло огорченное чувство.

–  Не все ли равно, - спросила она.

–  Если все равно, - ответила Маня, - то пусть и говорит правду.

–  Я и говорю всегда правду.

–  Ну уж...

–  Аделаида Борисовна, разве я лгу?

–  Я вам верю во всем! - ответила просто Аделаида Борисовна.

–  Пожалуйста, не верьте, потому что как раз обманет.

–  Аделаиду Борисовну? - Никогда!