– А это кто?
– заинтересовался другой голос. Этот принадлежал, видимо, еще более юной особе, и оттого звучал еще очаровательнее.

– Очень состоятельный мужчина. Из иудейского квартала. Там, говорят, все сплошь купцы. Так вы его видели? Очаровашка!

– Да он же старый, - вклинился третий голос.

– И ничего не старый! Не мальчишка, но все равно - прелесть. А какие у него нежные пальцы.

– А ты откуда знаешь?
– не унималась третья.

– Мне ли не знать! Когда он проходил мимо меня, то надолго остановился и смотрел, смотрел... Боги, как он смотрел! А потом нежно провел по...

– Помечтай-помечтай, - ехидно оборвала ее третья.
– Мечтать, говорят, не вредно.

Мастер, стараясь сохранить видимость того, что он все еще спит, повернулся. Голоса притихли, какое-то время стояла тишина, потом снова заговорили, но уже тише:

– Спит?

– Да вроде...

– Мечтай потише, а то разбудишь.

Мастер приоткрыл глаз и чуть не подскочил от удивления. Разговаривали действительно женщины, но женщины, которые в принципе не могли и не должны были этого делать. Первый услышанный им голос принадлежал Венере, которую собственноручно вырезал из мрамора три года тому.

– Кстати, - заметила мраморная статуэтка, которая вместо того, чтобы стоять, как ей положено, сидела, закинув ногу на ногу.
– А как вам наш мастер?

– Я его обожаю!
– взвизгнула та, улыбка которой и сейчас светилась солнцем, та, которую создал десять дней назад.
– Он, он...

– А мне его жаль, - вклинился голос третьей, не менее очаровательной, что смотрела с другой картины. Голос ее перестал быть ехидным и звучал теперь с некоторой грустью. Именно этот едва заметный налет грусти, вкладывал он в портрет лет пять назад. Или уже шесть?

– Почему?
– заинтересовалась Венера.

– Он наивен, - коротко ответила та.

– Интересно.

– Совсем нет. Вы знаете, что он видит в вас? Не знаете. А я знаю. Он творит то, чего ему недостает в жизни. Он создает нас. Прелестных, очаровательных, очень разных, но одинаковых в одном.

– В чем?
– дружно спросили мраморный шедевр трехгодичной давности и масляный шедевр, последний мазок которого лег на холст полторы недели назад. Такие разные и такие одинаковые.

– В том!
– неожиданно резко огрызнулось грустное ехидство.
– Все мы, созданные им, - святые. Он творит эталоны. Он ищет свой идеал. Он создает иллюзии. Красивые, нежные, теплые, неимоверно женственные. Он вкладывает в нас то, что для него недостижимо в жизни, думает, что создает святых, а на самом деле... Вот ты, - обратилась она к Венере, - которую ночь рассказываешь с восторгом о том, как тебя лапал этот купец из иудейского квартала.

– Ну?
– не поняла мраморная красотка.

– Вот я и говорю, что он творит иллюзии. Все мы в этом, а он считает нас святыми. Мне жаль его.

– Стерва!
– рявкнул мастер и проснулся окончательно. Вскочил с лавки, пронесся через комнату и пристально посмотрел на только что говоривший портрет. Женщина на нем грустно улыбалась, застыв в той позе, которую сам ей придал. Рядом стояла мраморная Венера, чуть левее лучезарно улыбалась созданная полторы недели назад... иллюзия!

Теперь он увидел в них иллюзии. Нервно подрагивающими пальцами зажег свечу, заметался по комнате. В тусклом дрожащем язычке пламени появлялись образы. Сотворенные кумиры. Сошедшие с небес святыни. Созданные им самим.

Вот оно как, он мог ждать предательства откуда угодно, но не от своих творений, а тут...

– Предатели.
– На глазах у мастера блеснули горькие слезы.

Из темноты глянуло прелестное личико опрокинутого идеала, развенчанного кумира, замаранной святыни. Кто виноват в крушении идеалов?

В этом мир виноват. Мир, в котором не осталось ничего святого. Разве что в произведениях искусства, что по замыслу творцов должны как-то идеализировать этот мир. Хотя, как теперь выясняется, и здесь не осталось святого.

Тогда в этом виноваты люди! Люди, что не желают видеть чистого, светлого, а если видят, то, воровато оглядываясь, стараются замарать, чтоб не светилось. Звери, нелюди!

Но что тогда? Быть может, это он? Он сам виноват в том, что пытается бежать от грубой реальности в мир иллюзий и фантазий. Ведь видел же в женщинах Женщин. Видел только прекрасное, а на поверку тыкался в безобразное, которое, смеясь, говорило: "Ну извини, сам виноват". И он тосковал, злился, рвал. А потом вспоминал, вновь видя только хорошее, идеализируя. Воссоздавал в камне и в краске. Может, зря? Ведь сказано было: не сотвори кумира. Тогда выходит - действительно некого винить, кроме себя. Верно?