— Игореш, что здесь делается? Я только хотела спросить, где метро ближайшее. Или, может быть, у тебя есть деньги на такси? Какую машину он хотел тебе вызвать? Ту, по работе? А встреча ничего, впечатляет.

Ехидство — это сейчас хорошо. Это то, что надо, если денег у нас нет, документов у нас нет и к кому обратиться у нас нет. Господи, какое же число-то сегодня? Куда нас вынесло?

— Он предлагал вызвать «Скорую помощь». Ближайшее метро, как я понимаю, «Молодежная», это там, через мост. С деньгами у нас не очень. Я тебя люблю.

Она на мгновение прижалась. Пошла рядом, перепрыгивая через лужи, как первоклассница.

— Ты бесстыдный врун, — сказала Ежик, улыбнувшись.

Мы миновали плоский мост, через который проносились машины, и он ощутимо подпрыгивал. На повороте пришлось долго ждать промежутка в движении, чтобы перейти, и Женя еще раз поцеловала меня. Поваленные деревья были тут и там, и я все узнавал до детали. От гула городского я отвык. Представляю себе, как отвыкла она. А она улыбалась и не говорила больше, чтобы не кричать. Троллейбусные провода висели, оборванные. Все, кто мог, просыпался.

Перед стеклянным павильоном входа в метро станции «Молодежная» жизнь кипела. Здесь, наверное, разобрали в первую очередь, а может, и не было особенных повреждений. Но обрушенные тополя во дворах мы видели. Шли люди и ехали машины, и торговцы расставляли лотки на мокром асфальте. И разговоры только о ночном урагане. На меня смотрели сочувственно. значит ураган был ночью

Я остановился как вкопанный, Женя, обнимавшая меня за талию, ткнулась вперед

Быть не может. Ведь теперь все должно прекратиться. Теперь. Я ушел и вернулся, и Ежка вернулась со мной.

Теперь все должно быть хорошо! Мое странное должно кончиться! Ну?!

О, Эжени.

— Что с тобой? Опять?

— Да. Опять. Ха-va. Не обращай внимания, ты этого, слава Богу, не знаешь. Прикрой меня справа, моя хорошая, а то увидят лапу, подумают, пьяный дрался и в лоб получил.

— А как мы в метро попадем?

— А мы хорошего человека попросим.

Хорошим человеком была дородная тетка. Я бессовестно обманул эту добрую женщину, повторив байку про вылетевшее стекло. И потерянный бумажник. Остался в стихийном бедствии без копейки. Не люди, что ли?

Я, должно быть, чуть переиграл, потому что она вдруг сказала: «Дыхни!» И пропустила, хорошая женщина. Надо в беде друг другу помогать.

— Как у тебя врать на ходу получается. Складно и убедительно.

— А поработай с мое в контрразведке, — шепнул я Ежичке в увозящем вагоне, когда мы выехали на открытый отрезок линии. Всю подземную минуту я просидел, крепко зажмурившись и пытаясь понять. И так и не понял. — Нам теперь много врать придется.

— Ну ты чего, Гарь? — сказала Ежичка жалобно. — Ну хочешь, к Ивану с Надькой поедем? (Это были те Ежкины влиятельные родственники.) Хочешь? Они помогут. Я — ничего, ты не думай.

— Мы будем жить вечно. Правда-правда, мне обещали. Ну их к черту, легенды все эти.

Надежда и Иван (это я еще знал) уехали в Израиль. Там же сейчас жили двое моих друзей, к которым я мог бы сунуться. Не представляю себе, правда, что бы я им сказал. Не представляю себе, куда нам ехать, к кому можно обратиться, и стоит ли это делать вообще.

— Не очень у меня страшный вид?

— Нахал! Это я должна по этому поводу волноваться. И зеркальца завалящего нет.

— Въедем в темноту, в окошко посмотришься.

— В кино хочу. Сельтерской хочу с сиропом.

Я точно имел обалделое выражение, и Ежичка не удержалась, прыснула. А до меня дошло.

— Зато у меня есть ты, дорогая! — шепотом закричал я и прижал здоровую руку к груди.

— А у меня ты, дорогой!

— Я тебя обожаю!

— А я тебя… — Тут должно было последовать: «Терпеть не могу», но на глаза Ежкины, прекрасные серые, вдруг накипели слезы: — Ох, Игорешенька…

— Ну, милая, ну, что ты, все позади уже.

— Мы потом сыграем в нашу игру.

— Конечно, сыграем.

К «Арбатской» я уже кое-что придумал. Толпа. Толчея. Грохот поездов. Ежка прижималась, глядела глазищами в пол-лица. Мне было все более не по себе.

Желтый кафель «Библиотеки». Переходы-выходы «Комсомольской». На табло над вокзальной суетой цифры: 22.06.98. Я с внутренним смятением оглядываюсь на Ежичку, в уме считая: в Крольчатнике четыре недели и два дня… или три? или один? Что-то там было с одними не то затерявшимися, не то добавившимися сутками. В любом случае, дней десять или около того куда-то подевались.