Но пришли ночи, и он опять с тревогой посматривал на часы - когда будут настоящие двенадцать, то есть три по местному. Он не мог объяснить себе, почему он считает настоящей полностью три по Москве. Это потому, что он живет в национальной республике, но чувствует себя русским? Даже по времени? Странно: он ведь не жил в России, не считая наездов к матери и сестре и тетке. Как не держался он, но две недели бдения до первых лучей света погнали его в поликлинику. Он сказал врачу, что не спит из-за невроза уже неделю. Та выписал рецепт элениума (он сам сказал ей, что элениум подходит ему больше всего, и дала какую-то небольшую таблетку выпить тут, же в кабинете). "У вас есть тридцать минут, чтобы добраться до дома. Не задерживайтесь, а то уснете прямо на улице". И действительно, хорошо, что до дома от поликлиники - пятнадцать минут ходьбы. Он успел войти в дом, закрыть двери на ключ и повесить цепочку, как почувствовал, что у него закрываются глаза. Он лег на диван и провалился. Когда проснулся, было темно. Он включил свет и глянул на часы. "Вот это да! Он выпил эту таблетку в час дня, а сейчас - без двадцати пять утра. Никогда еще он не спал шестнадцати часов к ряду. Он посмотрел в окно, и заметил первые признаки утра. Но оставил включенной ночную лампу и снова лег. Уснул и спал до одиннадцати утра. Впервые он встал таким отдохнувшим. "Теперь подумаем, что делать", - сказал он сам себе. Но дел особых не было. Выходить к бочке с пивом - рано, еще все мужики на работе. Поехать куда-нибудь в гости? Но - куда? В "молодежке" давно другой состав и даже редактор новый - тот с которым он учился, уехал учиться в ВПШ и пробудет там еще два года. На киностудию? Но после того, что там произошло, ему нечего было казать туда нос. Но как-то он не выдержал позвонил Залатову - ну, во-первых, тот не участвовал в дележе киностудийных гонораров и только регулярно получал свою премию. Трубку взяла Лилия и Сергей чуть не обомлел: столько лет уже живет с одной! Хотя вспомнил, по скольку им лет, и подумал, что Залатов решил бросить якорь - а то ведь не только красавицы Лили - обычной страшилы не найдешь. Лиля удивилась: "Где ты пропадал, Сергей? Мы столько раз тебе звонили. Да от знакомых слышали, что до тебя нельзя дозвониться". Сергей ответил ей что-то про длительную экспедицию - чуть ли не на Марс и спросил - дома ли Залатов?".
– Лиля ответила: "А ты не знаешь, что сегодня - сорок дней. Как умер Эрик. Ну, вернее он не умер, а покончил собой". Сергей знал, что Эрик, бывший офицер, после хрущевского сокращения в армии пришел на киностудию - дом был рядом. Стал работать со временем директором картины. Но Сергей знал, что Эрик - не вор в том понимании, что он знал на киностудии. Выписывали с списывали под фильмы все, что угодно - до импортных автомобилей. "А причина?" - спросил он Лилю.
– "Не знаю, вроде у него все было в порядке. Муж говорил, может его подставили? Но и тогда зачем уходить из жизни?". Поговорили еще о знакомых и расстались.

Но этой ночью Сергей прокручивал все варианты смертей, что он знал. Это ведь только среди хорошо знакомых до сорока или чуть старше ушло из жизни не меньше десятка. Ладно, кто спился. Или убили по пьяни, как Пудина. А вот Веня умер от инфаркта. Собкорр "комсомолки", совсем молодой парень (и не глупый, и не пьющий умер от рака в тридцать шесть. Через год от рака умер корреспондент Всесоюзного радио. От инфаркта умер Руслан - не пил же совсем! И Славка Шиловский давно был бы готов, если бы жена и родители не настояли вшить капсулу. Что это с людьми? Может, оттого, что жизнь наша - нелепа? И мы занимаемся совсем не тем? Сказал же ему Кадыров (тоже трезвенник!), что вот нет, мол, ранних смертей среди священников. Ни русских, ни восточных. Потому, что занимаются действительно духовным? Не лгут себе каждый день и другим? А математик Руслан - просто случайная цифра статистики. Все же остальные занимались идеологическим онанизмом? И даже если не понимали, то чувствовали всю ложь и ненужность всех этих рассказов о повышенных соцобязательствах, о сокрытии правды. Да, система боялась даже ПРАВДИВОГО рассказа о том, что происходит с человеком. Он помнит, какую бурю вызвал материал "хочется быть человеком". И дело, конечно, не в том, что хочется быть человеко-материал невольно рассказывал сломанные судьбы при самом гуманном строе и мог вызвать у читателя самые разные ненужные мысли. Вот и весь криминал. Наши землетрясения самые гуманные, пожары - ну небольшие костры из озорства. А так - все тип том. И человек, если у него есть совесть) пусть молчащая, пусть запрятанная в глубине, начинает ломаться и отсюда - все эти онкологии и инфаркты. И - самоубийства. Он еще в Ферганской долине слышал, как в одной газете повесился сотрудник. Все они погибли на тропе тщеславия? Одного вытолкнули из армии, а он, возможно, мечтал быть генералом. У другого - свой тупик. А журналисты, погибшие от инфарктов? Это что, слагаемые из внутренней тоски и неудовлетворенности, помноженную на пузырек? Или это происходит только с теми, у кого внутри - зуд быть впереди планеты всей? А если этого зуда нет? Нет прогресса? И почему у одних он развит сильно, а у других - нет? Он знал точно - по тысячам встреч!
– что некоторых передовиков-распередовиков слава даже очень тяготила. Они не хотели, чтобы о них писал в газетах, снимали в кино, показывали по телевидению. Вот Гусарову дали звание Героя соцтруда, а он сторонился прессы, как черт боится ладана. В него что, заложена другая программа - день и ночь висеть над своим станком, вымать новое в оснастке самых современных станков. Это у него - такая сублимация? Интересно, что для него интимная жизнь? Ну да - сейчас он и ответит! Еще в "молодежке", когда Сергей (он знал это!) своим видом, своей открытостью легко подвигал людей на контакт, то Гусаров, оторвавшись от станка, посмотрел на Сергея сквозь очки и без всякого зла или вызова сказал: "Да что вы все ко мне привязались! Вон в цехе полно молодых ребят. Есть наладчики, которые ездят за рубеж с нашими станками. О них и пишет". Напрасно Сергей пытался разговорить его: "Что надо - вам начальство скажет. А мне о своей работе говорить нечего". Почему так упорно отказывался от всяких интервью гусаров? Знал, что о человеке правду (всю правду!) написать нельзя, а все эти розово-глянцевые портреты вызывали у него раздражение? И действительно: о нем, как лучше изобретателе завода, лучше всего скажет либо директор, либо главный инженер. И будет это и скромнее и честнее: сам себя нахваливать же не будешь, если ты - в здравом уме. А партайгеноссе... Тот же Кадыров - наплюй он на первого, возьми бригаду и работай спокойно. Хоть с партбилетом, хоть без него. НО БЫЛ НАСТРОЕН НА ВЗЛЁТ И ПОЧУВСТВОВАЛ, КОГДА В НЕГО ТОЧНО ВЫСТРЕЛИЛИ, и был готов. Его, Сергея не хватил инфаркт, когда по его претензиям, был нанесен интеллигентный, но точный удар. Наверное, потому, что он только что получил мастера спорта по волейболу (выиграли зону), всего два года как сошел с ринга, любил плавать - когда у команды была ОФП, он готов был часами не вылазить из бассейна и ребята говорили ему, что если он займется плаванием сейчас, в девятнадцать, до первого разряда доберется. Ну, он много где добрался бы до первого разряда. В том же парашютном спорте. Он совсем не боялся прыгать с парашютом и всегда точнее всех выходил "на точку". Да мало ли где он себя мог проявить! Он пытался дать себе ответ: а если бы он стал всячески лауреатом, Героем труда и так далее, книги бы выход или у него одна за другой и за ними стояла очередь, школьники бы на уроках чеканили его стихи наряду с Маяковским, было ли бы ему спокойно без Земмы? И он с ужасом думал, что без нее он был бы одинок при любом общественном внимании. Пусть хоть колонны демонстрантов каждое утро проходили под его окнами кричали: "Да здравствует Сергей Егорович! Лучший поэт эпохи строительства развитого социализма!". Да он, наверное, застрелился бы. Как дедушка Хем. Стволы к подбородку и пальцем ноги нажать курок.

Он ходил по комнате, смотрел на нечищеную бронзу курганов - на разных рынках Азии он купил их несколько штук - от них словно веяло другой, совсем непохожей на европейскую, жизнь. А вот вместе с этим курганом на рынке в Бухаре один старик (в Москве его назвали бы опытным экспертом) поняв, что Сергей настоящий покупатель (с деньгами в кармане) показал ему нож одного из палачей эмирата. Объяснил, как казнили этим ножом: Палач сидел на скамеечке, рядом на коленях, положив голову на бедро палачу, которое было застелено клеенкой (чем застилали до клеенки - старик не знал). А вот казно с клеенкой он видел сам в 197 году. Малла читал молитву, палач и приговоренный ждал. Старик показывал нож, сделанный наподобие ятагана. Только в середине словно ножницами был вырезан полукруг. И палач после слов Ала Акбар, начинал перерезать горло несчастному, вслед за обычным лезвием в голо словно проваливалась выемка и уже широкая часть лезвия отрезала голову чуть ли не до основания. По крайне мере - отрезать голову таким ножом палачу ничего не стоило за считанные секунды. Старик сказал, что нож достался ему, когда разбегался эмирский двор и они догнали палача с золото и другим добром уже недалеко от Афганской границы. "Этот нож, - сказал старик, - лежит у меня ровно пятьдесят лет. Что им будешь делать? После того, как им отрезали столько голов... И резать корову он не годится. Купи!". Старик назвал сумму, за которые можно было купить костюм. Сергей чуточку поторговался и купил. Нож теперь у него целых пятнадцать лет. Видел его Роберт да одна или две женщины, тогда он им живописал о жестокостях азиатских обычаев. Мол, и с башни бросали, и вешали (правда, предварительно тоже перерезав горло), и отрезали головы вот этим самым ножом. Он достал нож из шифоньера и подивился еще раз материалу, из которого он был сделан. Может, такова вот дамасская сталь? Нож был чуть темен, как и положено творцу смерти. Сергей ни разу не точил этот нож, но лезвие его было тонким и острым, словно нож только и ждал очередного горла. Сергей приложил его к своему горлу. Да, удобная штука рванул один раз - и сам себе можешь голову охватить. Что же делать? подумал Сергей. Последняя словинка - затея с книгой о Ферганской долине давно выявили всю глупость такой затеи. Стихи. Но он уже двадцать пять лет не написал ни строчки. И - не напишет. Не требует его к священной жертве Аполлон. А строчить как сотни и сотни этих членов СП - нет, увольте! Он знал из печати, что некоторые московские умельцы выпускали каждый год по сборнику. Ну и как - народ читает что ли, эти стихи. Только дачи, машины и апломб. Что же делать? Денег у него было вполне достаточно. В шкафу стояли банки с растворимым кофе, сгущенкой, коробки с макаронами и даже - сахар. В ящике, что стоял в нижнем отделении шифоньера и был всегда закрыт на ключ тысячи четыре денег. И тут Сергей в который раз поймал себя на том, что говорит вслух слова, о чем он вроде и не думал: "Да, хватит на похороны и на памятник. И на все эти поминки". И - опять удивился. Он один раз у тетки при сестре ляпнул, чего кажется в уме не держал. У тетки были золотые часы еще дореволюционного производства, несколько комплектов удивительного фарфора. Они говорили о том и сем и вдруг Сергей ляпнул: "Когда тетя умрет (а тетке тогда было всего сорок восемь!) золото и посуду я заберу себе. С тебя платьев хватит". Он покраснел от сказанного: ведь никогда, даже во сне, он не мечтал о теткином фарфоре и тем более - золотых часах. Откуда это выскочило и почему? Так он ляпнул одной своей знакомой: "Пока не постираешь все и не погладишь - ни на что не рассчитывай". И тоже он никогда об этом не думал. В химчистке девочки все стирали отлично, так как он при каждой стирке оставлял им по червонцу. И стирали они и гладили - не хуже хваленых китайцев из разных романов. Вот и сейчас - откуда эта мысль о похоронах и о ноже? Ведь куда проще ружье: нажал на крючок - и тово. Мозги на потолке.

А ночи становились все мучительнее. Он уже не засыпал и в три ночи без стакана коньяка (за время работы на станции совсем отвык от водки), и минут за пятнадцать до наступления трех ночи (это же по-нашему, по-русски, по Москве - двенадцать!) записал элениум стаканом коньяка, это была вторая таблетка: чтобы держаться до трех, он часов в десять пил первую. А до тех пор, пока в вентиляционном отверстии на кухне были слышны голоса соседей снизу и сверху. Он был совершенно нормальным человеком.

Но как-то раз, среди ночи, ему почудились голоса в большой комнате. Сквозь щель в дверях он увидел свет и понял, что там ему нечего бояться: во-первых, разные там духи и нечистая сила боятся света, а, во-вторых, если там живые люди (жулики, конечно, то он не даст им и глазом моргнуть - будут лежать со сломанными челюстями. Он открыл дверь и мурашки пошли по его коже: Ему показалось как нечто бесформенное выкатилось вместе с голосами в лоджию и (он слышал!) оттуда приземлилось в кусты палисадника. Он включил свет в лоджии, подошел к краю лоджии и стал всматриваться в темноту. "Говорят или нет? И кто это может быть? Да, неясные голоса. Будто влюбленные в темной аллее в парке...". Он вернулся домой, взял фонарь и начал освещать кусты. Сам себя убеждал, что смотреть надо внимательно - они ведь не дураки спрятались как надо! В это время вдруг мелькнула мысль: это же влюбленные черти! Негде им любовью заниматься. Вот они и облюбовали его квартиру! А теперь вон в кустах шебуршаться! Он бы не поверил этим голосам, если бы был пьян. Он забылся после первой таблетки элениума и стакан коньяку должен выпить только через час. Он вздрогнул, когда услыхал голос соседа с соседнего балкона: "Сергей Егорович! Вам тоже не спится?". Сосед курил сигарету и неизвестно, что выгнало его в такой час на балкон: то ли с женой в постели что-то не получалось. То ли наоборот, получалось и очень хорошо и он теперь на радостях решил выкурить сигарету. Соседу был точный полтинник (гуляли тут совсем недавно до утра, и Сергей был рад - под живой шум за стеной он уснул без коньяка. "Да мне кажется, что там, в кустах, кто-то есть". Сосед спокойно (еще ничего не понимал) ответил: "Да кто там может быть! Я здесь уже минут пятнадцать стою - отличная погода. Вт, вторую сигарету докуриваю...". Может, вы услыхали кошек?". Сергей пошел в дом - что объяснять этому дураку, если он не врубается, что речь-то не о кошках!

Голоса он слышал и на следующий день - решил не пить, чтобы удостовериться, что это ему не мерещится с пьяных глаз. И когда вот так же голоса с комком чего-то бесформенного выкатились через балкон, он взял заранее приготовленную палку и пошел в палисадник. Да, голоса вон там. Он подошел к кустам, но голоса сразу же перелетели за дальние кусты. А когда он дошел до тех кустов - упорхнули дальше. "Ну и хитрые, заразы!" - подумал он. И вдруг его осенило: "Да это же не люди! Это что-то другое! Они - заманивают меня!". И он бросился в дом, включил везде свет, а сам залез под стол в большой комнате (хрен они меня увидят - скатерть спускается низко мелькнуло в голове), с твердым намерением узнать - кто это у него в квартире разговаривает по ночам: если есть копыта - точно черти. Но что с ними делать - он не знал. Им же не сломаешь челюсть! Голоса появились очень скоро, но смысла их разобрать он не мог. Примерно через час мучений он начал осторожно осматривать комнату - никого не видно. И голоса ушли. Он глянул на часы было четверть пятого. "Ага, они уже в это время уходят!". Вылез из под стола, хлопнул стакан коньяка и лег, оставив кругом свет.

В этот день он встретился со Славкой Шиловским. Славка иногда подходил к бочке с пивом, но всегда грустной улыбкой шлепал по своему заду, куда была вшита капсула. "Послушай, Сергей! УВ меня к тебе есть дело! Тут, понимаешь, я недавно дома фотографировал семью одного академика - ну там детей, внуков, зятьев и так далее. Не поверишь - сорок снимков. И все - цветные! А мне за "кодаком приходится ездить в Москву. Там и химикаты беру у ребят. Но академика цена не испугала: он заплатил мне ровно тысячу рублей. Пока я у них работал два дня - субботу и воскресенье - о многом говорил. Академик, в частности, сказал, не пойду ли я к нему в помощники. У него есть вакансия и оклад - двести рэ. Я сказал, что сам не пойду, но у меня есть на примете один журналист. "Тот согласился. Давай заглянем к нему хоть завтра. Ты же, как я вижу, уже давно нигде не служишь". Сергей согласился почти сразу: "Может, там, в академии, он встретится с самим Гулямовым, тет-а-тет расскажет о том, что с ним происходит и Гулямов даст ему таблетки, чтобы не ложиться в дурдом?".

Академик только спросил: "А почему у вас - целый год - перерыв в работе?". Сергей ответил, что три года собирал материал о Ферганской долине, а сейчас пишет книгу. Собственно говоря, уже написал первый вариант, но сжег - как Гоголь второй том "Мертвых душ" - не понравилось. Сейчас пишет второй вариант. Академик удивился, что Сергей пишет о долине - удивился любознательности. И тут же начал рассказывать ему историю названия родного кишлака Костакоз, что назывался он в свое время Кистакуз, это потом, при русских, переиначили. Сказал, что когда он закончит книгу о Ферганской долине, сектор официально закажет ему такую же о Гуссарской долине. И так далее. Может быть хороший научный труд с элементами беллетристики. Так что кандидатская в перспективе обеспечена. Сергей подготовил и отредактировал ряд бумаг для своего нового шефа. Тот вызвал его и было видно, что он доволен работой. Вы так владеете языком... Все понятия выбраны абсолютно точно. И добавил по секрету: "А то у нас тут для некоторых (он дал понять "блатных") сложность представляет даже дефиниция. Не могут точно определить понятие...". И добавил: "Еще. Сколько я ни старался - на тридцати страницах - ни одной опечатки... У нас тут у иных - на странице не менее семи... Сергей уже знал, что академик перевел на родной язык восемь томов Ленина (это - не шуточки!), а по секрету ему сообщил, что переводил в свое время и товарища Сталина. А сейчас заканчивает перевод очередного тома Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Сергей понимал какую языковую школу прошел его академик - наверное, тысячу потов пролил и сидел месяцами в Москве еще в тридцатые вгрызаясь в великий и могучий. Сергей не стал ему рассказывать, что точности слова он учился у своего любимого (тогда!) поэта Маяковского (в грамм добыча - в год труды), потом пятнадцать лет работы в газетах - читка полос, дежурства - навык к внимательному чтению вырабатывается почти механически. Он сказал только: "Ну, я же закончил историко-филологический факультет". Академик, явно довольный, сам проводил его до дверей кабинета.