– Ударь!
– эхом откликнулись Сиалла и Эрлик, Любовь и Смерть, начало и конец.

– Ударь...
– молчал Хаалан-Сокровенный.

Я не мог.

– Ударь!
– властно приказала Ахайри, Рождающая чудовищ; и бронза ее колесницы загудела колоколом.

Я не мог.

И тогда Лайна взяла меня за руку и сама направила нож. А потом сделала шаг. И еще один, совсем маленький, преодолевая сопротивление трепещущей плоти, впускающей в себя зазубренный клинок.

Она еще успела тихонько вздохнуть и погладить меня по щеке.

...Кажется, я плакал. Я опустился на колени, пытаясь в непроглядной тьме - отныне моей тьме - отыскать ее тело, прикоснуться к нему; и боги отшатнулись, когда я проклял их последним проклятием, потому что чаша души моей была переполнена.

А встать я уже не мог. Надо мной была - крыша.

Ее тяжесть навалилась на меня, и я принял этот груз, эту плиту между мной и небом; принял на согнутые плечи, на каменеющие ладони, на всю ярость Инара-Громовика, весь ужас Матери-Ахайри, на страсть Сиаллы-Лучницы и мудрость Хаалана-Сокровенного, на безысходность Эрлика, Зеницы Мрака... И стал подниматься. Я, Сарт-Мифотворец, Предстоятель Пяти, стоящий на Перекрестке Перекрестков, начал медленно разгибать колени.

С крышей мира на плечах.

На какой-то миг я действительно почувствовал себя Единственным, и с трудом удержался на ногах, потому что я не могу, не хочу, да и не умею быть - один; и никакая власть не излечит от этого всесильного и всемогущего одиночества, которое я ощутил в это мгновение, но чья-то рука удержала меня от падения; чья-то рука и чей-то голос.

Рука Эйнара и голос Грольна.

Он пел, Льняной Голос, юноша-старик, лей бился в его руках, задыхаясь и вскрикивая, рождая отчаянье и несбыточные надежды; спираль звуков смерчем вздымалась ввысь и сотрясала дрожащую крышу Дома-на-Перекрестке, и дикой гармонией откликался рев безумного Эйнара, под пальцами которого крошилось ложное небо, осыпаясь вспыхивающими искрами, так непохожими на звезды... Мы творили миф, мы вцепились в происходящее до крови из-под ногтей, и вокруг нас корчился Дом, Дом-на-Перекрестке, поглотивший сверх естественное и захлебнувшийся им.

И две разъяренные птицы с размаху бились в своды трескающегося купола, роняя на горячий снег равнины окровавленные перья.

...А потом черепахе, на которой покоился диск нашего мира, надоело держать его на себе, и она встряхнулась, колебля мироздание; а я внезапно почувствовал на ладонях пустоту и потерял сознание, потому что не мог иначе, и еще потому, что увидел высоко над собой - небо...

...Дороги шли, ползли, бежали, сплетались в клубок, подобно песчаным змеям в их жаркую брачную пору, и снова неслись дальше; а где-то там, в самой глубине их переплетения, напрочь запутавшись в паутине времени и пространства, словно мертвый, но все еще страшный паук, стоял - дом. Заброшенный дом на забытом богом и людьми перекрестке - дряхлый, искалеченный, с высокими узкими окнами, мутные стекла которых были затянуты хлопьями пыли и покрыты многолетним, если не многовековым слоем грязи. Стропила и балки перекрытий были разворочены, и в бесчисленные дыры заглядывало любопытное небо.

Ночное небо с редкими, тревожно мерцающими звездами.

Из западной стены был выворочен огромный кусок, и в проломе возвышался гигант с растрепанными волосами, напряженно всматривающийся вдаль. У ног его валялся тюк с чем-то тяжелым и угловатым, а на тюке примостился худой юноша с выцветшими глазами, склонившийся над пятиструнным леем. Оба человека были неподвижны, настолько неподвижны, что это казалось невозможным; словно время устало и ненадолго остановилось у обочины - перекусить, чем бог послал, и забыться тревожным, зыбким сном. Время спало, а за спиной людей в проломе открывалась небольшая комнатка с остатками полусгнившей мебели, первоначальное предназначение которой уже невозможно было определить; а в самом углу на груде тряпья сидел седой человек без возраста, и человек обращался к пустоте рядом с собой, как будто ждал, что она ответит...

– ...Это ты?
– спросил я, еще раз покосившись на сидящего рядом. Извини, Сарт, - сказал он, осторожно трогая мой локоть, и в звездном свете слегка блеснул перстень со странным именем "Авэк".
– Я сейчас уйду. Вот посижу немного - и уйду. Совсем. Я теперь могу - уйти...

– Не надо, - робко попросил я.
– Останься, а?.. Я не умею - один... и не хочу.

– А разве ты один?
– удивился он.

– Один... Они все ушли, чтобы я остался. Я убил их. Предстоящих... И теперь я - пуст. До дна. До самого донышка. Все ушли, и боги ушли, и Лайна... и Дом. Один я, Авэк, как перст, как... Чтоб мне пусто было!.. И Эйнар скоро уйдет, наверное, и Гро...

– Ну и дурак, - жестко сказал Авэк ал-Джубб Эльри и зашелся сухим, лающим кашлем.
– Ты мне раньше больше нравился... Один он... а они как же?!

Он махнул рукой в сторону пролома - и я увидел.

Дороги... И люди на них.

– Ты теперь свободен, Сарт... И я свободен. И они - тоже. Свободны видеть небо, не спотыкаясь взглядом о крышу, свободны верить во что угодно, свободны выходить за рамки бытия и находить сверх естественное вокруг себя. Прислушайся, Сарт, если ты не разучился слышать...

Я прислушался. И услышал.

Топот копыт кентавров, воздушную поступь богов и клич яростных героев, шепот бездн и пульс миров, отзвук магических обрядов и стоны красавиц, которых еще только надо спасти; хлопанье крыльев дракона и звон меча о доспехи, вой оборотней и дыхание бессмертных, и шаги, шаги - шаги людей по бесчисленным дорогам, среди которых мне померещились и мои шаги; и голоса слепых сказителей на перекрестках...

– Ты разрушил Дом, Сарт, и теперь сверх естественное вернулось в жизнь и расплескалось по мирам. И снова у человека появилось то, чего не может быть. Ты разрушил Дом, который хотел стать богом, - значит, отныне ты - Предстоятель, Предстоятель Перекрестков, и вечно тебе, Сарту-Мифотворцу, быть на перекрестках судеб и событий, потому что нет тебе смерти вне твоей воли и желания...