Навстречу им выбежала одна из собак. Кэндис хотела погладить ее, но, услышав его резкий окрик: "Нельзя! Это караульная собака. Беги, Джо!", отдернула руку. Она видела, как собака скрылась в темноте.

Несмотря на всю свою власть, несмотря на все то великолепие, которое он мог купить на свои деньги, Сол был таким же пленником и был так же не свободен жить полной, счастливой жизнью, как и тот, кто таких денег не имел. Его тюрьма могла утопать в роскоши, в ней могло быть множество дорогих и забавных вещей, но все-таки тюрьма оставалась тюрьмой.

Вероятно, заметив ее волнение, он довольно холодно произнес:

– Всегда есть люди, которые не прочь поживиться за счет богатых.

– Или тех, кто имеет власть, - тихо сказала она, чувствуя на себе его взгляд.

– Вот их-то власть вы и не одобряете?

– Я... да, думаю, что это так и есть.

– Но ведь существует множество различных форм власти, - заметил он. Например, власть родителей над детьми. Или власть любимого человека.

– Да, но такая власть всегда ограниченна. У родителей не так много детей, а любимым дают эту власть охотно и по собственной воле. Вы, например, имеете ее, потому что случайно родились...

– И немало сделал для этого.

– Что ж, пусть даже она досталась вам ценой огромных усилий. Я не хочу сказать, что вы злоупотребляете ею, но вы не можете не признать, что другие в вашем положении делают это.

– Я согласен с вами, хотя мне кажется, что многие людские беды идут не от бизнесменов, а от политиков. Тем не менее в большинстве своем социальные институты обладают системой проверок и механизмов балансирования, чтобы не допустить такого злоупотребления властью. Это относится и ко мне.

– И все же вы можете безнаказанно позволить себе все, - продолжала настаивать она.
– Что может остановить вас в этом?

– Та самая система, о которой я только что говорил, - сухо сказал он.
– Давайте представим себе такой случай. Допустим, я вас похитил и привез в свое любовное гнездышко, где сделал с вами все, что хотел. Неужели вы искренне считаете, что мне это пройдет безнаказанно?

Кэндис вдруг почувствовала себя так, словно попала в ловушку. Интонация его голоса изменилась, перейдя на мягкий, чувственный, успокаивающий тон, но в нем было столько скрытого сконцентрированного чувства, что ей стало не по себе.

– Сомневаюсь, чтобы хоть кто-нибудь в гостинице выразил свое неодобрение, - сказала она, стараясь изо всех сил выглядеть спокойной и говорить об этом в легкомысленном и беспечном тоне.
– Даже если бы они и захотели во всем разобраться, у вас есть двоюродный брат, чья власть на этом острове сумеет вас защитить.

– А когда я наконец отпущу вас, до конца насытившись шелковистой прелестью вашего изумительного тела... вы, конечно, сразу же побежите в полицию?

– Конечно, - сказала она решительно, стараясь подавить в себе сладкое предчувствие, скрытое для нее в этих словах, нет, скорее, в тоне, каким они были сказаны, в его хриплом от волнения голосе, отзывающемся смутными ощущениями где-то в развилке ее тела.

Они подошли к темной террасе. Он остановился и повернулся к ней темный силуэт в неожиданно наступившей тропической ночи, примитивная угроза, заставившая ее нервы вновь напрячься.

– Но мне почему-то кажется, что будет стоить большого труда убедить местную полицию в том, что вы... в том, что это было...

– Изнасилование?
– произнес он с отвращением.
– Мне кажется, вы недооцениваете их приверженность своему долгу. А если вы увидите, что они не очень-то торопятся отдавать меня в руки правосудия, как вы тогда поступите?

Она закусила губу, снова чувствуя в этих словах неясный, тревожащий подтекст.

– Тогда я не знаю, что остается делать. Наверное, уехать домой.
– Голос ее зазвучал тверже и увереннее.
– Женщинам всегда было трудно убедить других в том, что их изнасиловали.

– Да, вы правы, но умерьте на минуту ваш феминистский пыл. А почему бы не обратиться в газету?

Она замолчала, пытаясь разглядеть в темноте его лицо и удивляясь этому странному разговору.

– Нет, пожалуй, я...

– Почему?

Этот вопрос прозвучал как удар хлыста. Их диалог напоминал перекрестный допрос. Она с вызовом вздернула подбородок и спокойно сказала:

– Неужели хоть одна газета осмелится потерять ваше расположение?

Он засмеялся.

– А вы когда-нибудь слышали о свободе прессы? Всегда найдутся такие газеты, которые не прочь поместить что-нибудь жареное.

Она вспомнила заголовки некоторых бульварных изданий и содрогнулась.

– Нет, нет. Я буду чувствовать себя так, словно... выпачкалась в грязи. Если вы не возражаете, я бы не хотела больше говорить на эту тему. Я готова согласиться с вами, что смогла бы, на худой конец, доставить вам некоторые неприятности.