Он бежал под древними каменными сводами, подпиравшими в свое время норманнские зенитные фонари, и наконец забился в Часовню Пресвятой Девы рядом с огромной Восточной Дверью. Он всю свою жизнь недоумевал, почему такой странный рудимент папства до сих пор никто не убрал из его протестантского собора, но теперь все сомнения были забыты, и он фанатично взмолился Пресвятой Богородице Деве Марии, как перепуганный насмерть мальчик-хорист, которого в первый раз ебет в жопу Отец-настоятель.

Но все было без толку – грохочущий голос, казавшийся ныне воплощением ужаса, а не красоты, раздавался все ближе и ближе, все громче и громче.

Жатва началась, жатва началась…

И шаги белого, как сама смерть, обладателя баритона приближались тоже.

Феллоуз, стоя на коленях, оглянулся через плечо и с ужасом понял, что таинственный священник держит в руках вовсе не ординарный церемониальный епископский жезл; он нес с собой самую настоящую косу и методично косил ею воздух, как мускулистый французский фермер, которого Феллоуз как-то видел в музее Курбе в Париже, а может, и не в Курбе, в конце концов в данный момент он ни за что в жизни не вспомнил бы, что это был за музей…

Жатва началась, жатва началась…

– Ч-что вам угодно? – пролепетал Феллоуз своему белолицему палачу, – К-кто вы?

Белый Валлиец не снизошел до ответа на эти вопросы.

– А также не смеешь ты приносить сию мерзость в свой дом, иначе ты будешь проклят, как и она, – пророкотал Иеремия Джонс, – но ты воистину должен возненавидеть ее, и ты воистину должен отвергнуть ее, ибо проклята мерзость сия.

– О, ради Бога, – сказал Феллоуз, постаравшись придать своему голосу самые увещевательные интонации, – как я уже объяснял Архиепископу, мои замечания были напрочь вырваны из контекста… Я просто хотел указать на то, что…

– Еще до первых петухов ты трижды отречешься от меня! – пророкотал в ответ Иеремия Джонс.

Феллоуз потерял дар речи. Что это, черт возьми, за насмешка над Богом? Этот тип точно не имел никакого отношения к старой доброй Англиканской Церкви.

– Осмелишься ли ты быть крещенным точно так, как Иисус Христос был крещен в священных водах реки Иордан?

Феллоуз задохнулся от ужаса и был не в силах оказать сопротивления, когда Белый Валлиец резко поднес косу к его шее. С некоторым облегчением, впрочем, он осознал, что широкое лезвие только слегка касается его горла. Но он, безусловно, не был готов к тому, что случилось потом.

– О Господи, нет! – завопил он, когда подлый падре извлек на свет божий, как мощный хлыст, жезл своей жизни.

– Омой себя, о грешник, священными водами реки Иордан! – приказал Джонс, направляя свой белоснежный хуй на падшего раба Божьего и извергая водопад святой воды прямо в открытый рот перепугавшегося насмерть Епископа.

Но Феллоуз отнюдь не собирался сдаваться. Внезапно налившись благородным негодованием, он рывком приподнялся, выставив вперед руки, чем застал Валлийца врасплох – и тот повалился навзничь, дернулся вбок, и тут рукоятка косы вошла ему прямо в солнечное сплетение. Феллоуз тут же воспользовался шансом на спасенье, вскарабкался на статую Девы Марии, лапая ее где попало, и перелез на высоченный алтарь, стоявший за нею. Но вероломный викарий уже вскочил на ноги и с диким видом махал косой, стараясь достать его ноги; Феллоуз принялся прыгать и почти потерял равновесие. Он в отчаянье огляделся и внезапно увидел путь, ведущий к спасению. Ну же, трус! – подумал он, прыгая на дорогую занавесь синего бархата, которая драпировала всю верхнюю часть стен Часовни Пресвятой Девы, – Если б я только…

Но Иеремия Джонс обладал невероятной реакцией и ударил своим смертоносным орудием, опередив Феллоуза, и окровавил косу о его ногу, прорубив ее до кости.

– Замахнись же серпом своим и пожинай! – пророкотал он с триумфом, – Ибо время пришло тебе пожинать; ибо созрел урожай земли твоей!

Феллоуз крикнул от жгучей боли, соскользнул с бархата и неуклюже сорвался, случайно запутавшись в роскошном золоченом шнуре, коим была украшена занавесь. Крик ужаса тут же застрял у него горле, так как изысканно украшенная серебристыми кисточками петля захлестнулась вокруг его шеи. Он тут же отцепился от бархата и скончался, успев дернуться два-три раза, повиснув над алтарем; пятно молофьи моментально начало расползаться по переду его рясы.

Джонс посмотрел на свою работу, и увидел он, что это хорошо. Но он моментально сорвался с места, развернулся и побежал, когда занавесь синего бархата порвалась надвое под воздействием мощного веса болтающегося тела епископа, которое рухнуло на алтарь с тошнотворным хлюпаньем. А в вышине, медная рейка в виде пики, на которую была натянута завесь, сперва неуверенно заскользила, а потом сорвалась с крепления. Падая наземь, за секунду до того, как пробить насквозь труп фиолетоволицего экс-епископа, огромная медная пика сбила чудовищных размеров серебряный канделябр, украшавший алтарь со времен гражданской войны, и когда он, в свою очередь, перевернулся, древний и напрочь высохший бархат мгновенно охватили мстящие языки огня.

Билко давал себе поджопники. Он проклинал себя за то, что не остался прошлой ночью посмотреть, как Дэб выражает благодарность и любовь мужчине, который, как она, несомненно, знала, был ее единственным настоящим поклонником. Единственным, кто ее по-настоящему понимал.

Ему следовало забраться на самый верх мусорных баков, стоявших на заднем дворе ее дома, и подсмотреть в окно гостиной, как Дэб открывает его подарок. Хотя… Билко немного напряг мозги и вспомнил, почему так не сделал. Баки были под завязку полны кубышками скисшего молока и гнойной мутью всех разновидностей. Из одного из пластиковых мешков выскочила здоровая крыса, а он, скажем так, не собирался видеться с крысами чаще, чем то было необходимо. Не то, чтобы тухлые яйца и грызуны были чем-то противным до рвоты. По крайней мере, не для него. Они полностью меркли в сравненье с его эскападами третьего дня, то есть третьей ночи.