– Подождите!

– Чего ждать?

– Я дам вам ее адрес. Она прочла колонку. Прочла между строк. Позвонила мне.

Она хочет вас увидеть. Я ей не сказал, где вы остановились. У нас тут в Техасе – народ гостеприимный.

– Да, я как-то вечером зашел в один ваш бар. На себе это почувствовал.

– Вы еще и пьете?

– Не просто пью – запоем.

– Мне кажется, я не должен давать вам адрес этой девушки.

– Так забудьте тогда про все это к ебеней матери, – сказал я и повесил трубку.

Телефон зазвонил снова.

– Вам звонок, мистер Буковски, от редактора “----”.

– Давайте его сюда.

– Слушайте, мистер Буковски, нам нужно продолжение вашей истории. Многие читатели интересуются.

– Скажите своему обозревателю, чтобы черпал из своего воображения.

– Послушайте, можно у вас спросить, чем вы зарабатываете на хлеб?

– Ничем не зарабатываю.

– Разъезжаете на автобусах и доводите девушек до слез?

– Это не всякому дано.

– Послушайте, я готов рискнуть. Я вам дам ее адрес. Сгоняйте и встретьтесь с нею.

– А может, это я рискую?

Он продиктовал мне адрес.

– Вам рассказать, как туда добраться?

– Не стоит. Если я бордель тут отыскал, и ее дом найду.

– Мне в вас что-то не совсем нравится, – сказал он.

– Да идите вы… Если у нее жопка что надо, я вам позвоню.

И повесил трубку…

У нее оказался маленький бурый домик. Дверь открыла какая-то старушка.

– Я ищу Чарльза Буковски, – сообщил я ей. – Нет, прошу прошения, сказал я.

– Я ищу некую Глорию Вестхэвен.

– Я ее мама, – ответила старушка. – А вы – человек из аэроплана?

– Я – человек из автобуса.

– Глория прочла колонку. Она сразу поняла, что это вы.

– Чудесно. Что теперь будем делать?

– О, заходите же.

Я зашел же.

– Глория, – завопила старушка.

Вышла Глория. Как и раньше нормально выглядит. Еше одна здоровая рыжая техасская бабца.

– Проходите сюда, прошу вас, – сказала она. – Извини нас, мама.

Она завела меня к себе в спальню, но дверь не закрыла. Мы сели подальше друг от друга.

– Чем занимаетесь? – спросила она.

– Я писатель.

– О, как мило! Где вы публиковались?

– Я не публиковался.

– Значит, в некотором смысле, вы не совсем писатель.

– Точно. И живу я в борделе.

– Что?

– Я сказал, что вы правы, я в самом деле не писатель.

– Нет, я имею в виду другую фразу.

– Я живу в борделе.

– Вы постоянно живете в борделях?

– Нет.

– А почему вы не в армии?

– Не прошел психиатра.

– Вы шутите.

– Я рад, что нет.

– Вы не хотите воевать?

– Нет.

– Они Пёрл-Харбор разбомбили.

– Я слышал.

– Вам не хочется воевать против Адольфа Гитлера?

– Да нет, не очень. Пусть лучше кто-нибудь другой.

– Вы трус.

– Да, трус, и дело не в том, что мне противно убивать человека, просто мне не нравится спать в казарме, где храпит куча народу, а потом чтоб меня будил своим горном какой-нибудь придурок-недоёбка, и мне не нравится носить это чесучее унылое говно оливкового цвета: кожа у меня очень чувствительная.

– Я рада, что в вас есть хоть что-то чувствительное.

– Я тоже рад, но лучше б это была не кожа.

– Может, вам следует кожей и писать.

– Может, вам следут писать своей пиздой.

– Вы омерзительны. И трусливы. Кто-то ведь должен обратить вспять фашистские орды. Я помолвлена с лейтенантом Флота США, и если б он сейчас был здесь, он бы вас хорошенько проучил.

– Наверняка проучил бы, и я от этого стал бы еще омерзительней.

– По крайней мере, он показал бы вам, как быть джентльменом с дамами.

– Вы, наверное, правы. Если б я убил Муссолини, я бы стал джентльменом?

– Конечно.