Никакой неприязни у нее к нему нет. Она даже сочувствует, когда Выготцев спьяну путается в штанах или не попадает под одеялом туда, куда его и попадать никто не просил. Ей не бывает смешно, как, наверное, не бывает смешно медсестре убирать за тяжелобольным, не попавшим в утку. Великий муж Выготцев велик далеко не во всем, и Тане искренне жаль его за то, что светлое будущее настало для него так поздно. А еще больше жаль себя – за то, что в ее гороскопе вообще не предвидится никакого будущего, ни светлого, ни темного, ни шатена.

Выготцев, наконец, отвалился, глядя на нее искоса.

– Ну, как?

– Замечательно.

– Феерично?

– Вполне.

Пожалуй, так говорят его друзья-депутаты о своих шлюхах. Выготцев не признается им, что спит с гувернанткой своих детей. Рассказывает им в тон о романах с моделями, о потрясающих ночах с самыми дорогими проститутками, об оргиях со стриптизершами элитных клубов. Вот там феерично. А его джентльменский набор – жена, секретарша и домашняя нянька. Ну, хоть не горничная. И не шофер. Хотя, на счет шофера, это, говорят, модно. Правда, вряд ли Выготцеву хватит сил угнаться за модой. А к Тане он привык...

– О чем ты думаешь? – взглянул на нее закуривая.

Таня поднялась, стала одеваться. Ей некому сказать, о чем она думает. У нее никого нет на свете, кроме этого седого деда, воображающего себя молодым джигитом. Нет ни семьи, ни дома, ни родных, ни близких. Она пыталась создать что-то свое – сняла квартирку, словно птица, надеющаяся свить гнездо на голых скалах из собственного пуха. И не хватило на это ни денег, ни сил, ни времени. Согласилась переехать к Выготцеву насовсем, чтобы быть постоянно при детях. Ей выделили комнату внизу, рядом с детской. И это уже удача – не пришлось идти в среднюю школу к наркоманам и отморозкам, чтобы умереть там с голоду. Выготцев пригрел. А попала – просто по объявлению, без рекомендаций. Илона кивнула, мол, хорошая девочка, отличница пединститута. И Николай Петрович кивнул – пусть остается. И детей его она любит – правда, добрые и смышленые дети, даже между собой никогда не ссорятся. Конечно, им игрушки делить не приходится, у них вполне обеспеченное, счастливое детство.

Только не нужно спрашивать, о чем она думает. Разве Выготцев имеет право знать это? Не имеет он никакого права, а иначе требовал бы отчета от каждого нищего, которому подал милостыню, о том, что тот думает о его персоне, одобряет ли его стратегию управления комбинатом и согласен ли с тем, что он подал «феерично». А ни хрена не феерично он подал, так просто – сунул, будто и самому неловко. Как тут скажешь, о чем думаешь?

– О цирке, – ответила Таня и пошла к себе.

От памятника на площадь ложилась длинная тень, солнце садилось и рисовало полутонами на асфальте какой-то вытянутый, искаженный, удлиненный мир. Тени переплетались и копошились внизу, как змеи. Одна, наконец, отделилась от клубка и метнулась под ноги Диму.

– Привет... Мерзнешь?

Дим отлично понял, что у парня есть к нему дело, которое никак не связано ни с памятником, ни с фотографиями, ни с солнцем. Он всегда видел в толпе этих людей, не принадлежащих ни окружающему миру, ни самим себе, ни дню, ни ночи, а только – белому порошку или дурманному дыму. А дым и порошок были в кармане у Дима. Вот такой он маг и волшебник, продающий людям их хлипкое счастье.

На точку поставил Джин. А Джина кто-то поставил на его точку, и так до самого верха тянулся этот точечный узор, покрывая татуировкой тело столицы.

Парень протянул руку для пожатия, и купюра перешла к Диму.

– Да, ветреный денек выдался. Ну, бывай...

Дим протянул руку с порошком. Мутные глаза блеснули радостью.

– Бывай...

Потом какая-то семья фотографировалась. Дим нащелкал несколько кадров. Потом пришла Света и купила две дозы кокаина на папины деньги.

– Ну, что, морозишься? – бросила взгляд на его покрасневшие руки.

– Это ты морозишься, а я работаю.

– Отвянь, без тебя нудно, – она дернула плечами.

– С чего?

– Ни с чего. Альберт в Лондон уехал. До лета.

Дим знал и Альберта. Он вообще многих знал в этом городе. И его тоже многие знали. Не так уж и велика столица.

– А что в Лондоне?

– Биг-Бен, – она отвернулась. – Отец куда-то пристроил учиться.

Ах, золотая молодежь... Чему вас может научить Лондон? Она пошла к машине дерганной походкой. И когда Дим уже собрался попрощаться с памятником и отправиться к Глебу-Фуджи, кто-то дернул его за рукав. Он обернулся и узнал Нину. Шея была перемотана шарфом по самый нос.

– У тебя осталось? – спросила без предисловий.

– Осталось. Деньги давай.

– Завтра, Дим.

– Завтра и поговорим.

Она поправила шарф полупрозрачными пальцами.

– Дим, пожалуйста... Мне очень плохо.

– Нет. Без денег ничего не получишь.

– Ну, Дим..., – она схватила его за руку. – Сегодня вечером я заработаю. Киргиз возвращается. Мне надо быть в норме. А завтра утром я приду и отдам все.

Правда, Киргиз сегодня должен был вернуться из Москвы. Дим знал об этом, но уперся.