И цирк, и бутики произвели хорошее впечатление на Илону, она была весела и напевала свои старые песенки, с которыми когда-то блистала в ресторанах. Дети косились на нее удивленно. Выготцев засобирался домой, опасаясь оставлять комбинат без хозяйского присмотра надолго.

Таня, которую столица не привела в восторг, скучала у окон депутатского дома и смотрела на голый депутатский сад. Ветер гнул деревья, надеясь сломать их на карандаши и бумагу.

– Ты можешь нарисовать ветер? – спросил вдруг Колька.

– Чтобы нарисовать ветер, нужно нарисовать деревья, облака, простыни на веревках, паруса, юбки женщин или их волосы, – объяснила Таня.

– А сам ветер?

Ветер не мешает только памятнику. Таня издали смотрит на его каменную неподвижную громаду и на маленькую фигуру фотографа у постамента. Человек, который просит людей улыбаться. Странная профессия.

Она, наконец, приблизилась и почувствовала, как постепенно ноги становятся ватными. Вдруг он обернулся к ней, и на его лицо наплыло удивление. Узнал ее. Но удивление сразу же угасло, как огонек зажигалки в густой тьме ночи, и он кивнул ей спокойно.

– Ты за фотографиями? Все готово. Я думал выслать по почте.

Подал ей две глянцевые фотографии. Она взглянула мельком и подняла к нему лицо.

– Мы уезжаем завтра...

– Завтра, – повторил он.

Вдруг взял ее за руку и подвел к скамейке.

– Присядь, Таня.

Она снова поразилась, что он запомнил ее имя. Сел рядом и стал смотреть на памятник.

– А кто это? – кивнула она на постамент.

– Это? Это... герой войны.

– Какой войны?

– Первой мировой... или второй. Какой-то мировой войны. Но не той, которая идет теперь в Ираке. Он до нее не дожил, слава Богу, а иначе, неизвестно, чем дело закончилось бы. Таня...

– Что?

– Ты считаешь, что мужчина должен воевать, чтобы стать героем, и чтобы ему поставили памятник на площади, и чтобы на его фоне фотографировались туристы?

Она молчала.

– Должен воевать или должен маяться от скуки, зарабатывать гроши и ночевать у проституток? – снова спросил Дим.

– Нет. Мужчина должен строить дом, сажать деревья и растить детей...

Дим посмотрел ей в лицо:

– Этого достаточно?

– Наверное, – кивнула она.

– Знаешь, звучит, как заповедь...

Таня ничего не ответила.

– Мне не понравилось здесь, – сказала после паузы. – Ни старый город, ни новый, ни этот памятник. Я думала, столица – уже Европа. А столица – такая же провинция, как и наш городок. Только у нас климат мягче от моря.

– И ветра у вас нет? – спросил Дим с надеждой.

– Нет, ветер у нас такой же, если не резче. Он дует постоянно и носит дым от заводов.

Дим кивнул, снова взял ее ладошку и сказал вдруг:

– Пойдем ко мне...

Она помолчала, взглянула на часы.

– Далеко это?

– Две остановки на метро.

– Ну, давай, – согласилась она.

В метро была давка. Эскалаторы были забиты людьми, и сквозь эту толпу другие пытались спуститься по ступенькам и достичь цели раньше, чем предлагала скрипящая техника. Дим как взял Таню за руку на площади, так и держал, боясь выпустить на секунду и потерять ее в толчее.

Жил он на третьем в девятиэтажке. Столько отдал за эту квартиру в центре, что на машину денег не осталось. Впрочем, и на мебель хватило едва-едва. Ковров и картин в его квартире не было.

Таня огляделась и присела в кресло. Посмотрела на него и представила, как сейчас он приблизится и припадет к ней, и вдруг откуда-то снаружи наплыла высокая, дряблая фигура Выготцева и заслонила собой все окна.

Она вскочила и подошла к окну, чтобы видеть солнце.

– Дим, давай поговорим просто. Мне не хочется что-то, – сказала она.

Он стал рядом и тоже посмотрел на солнце и на голые ветви деверьев.

– Ну, ясно. Ничего. Будем чай пить.

Пошел на кухню ставить чайник. Она поплелась за ним на неживых ногах и села на табурет.

– Не сердишься?

– Нет, что ты... Ты меня не знаешь. И нельзя так – с бухты-барахты. Просто я подумал, что ты уедешь, и что мы больше не увидимся никогда в жизни. Поэтому и сказал. Чтобы, знаешь, вспоминать, как все было... как ты была со мной.

Она уже хотела переступить через немоту своего тела, как он вдруг сказал:

– Иначе и быть не могло, потому что ты особенная. Ты самая красивая. Таких, как ты, нет больше.

Она поднялась. Попятилась от него к двери.

– Меня ждать будут, Дим. Мне идти нужно.