Он резко поднялся и вытер слезы от солнечных бликов.

Илона совсем развеселилась. Детей отправила к бабушке в деревню, на чистый воздух, а сама дышала дымом и пылью родного города.

– Почему он тебе не нравится? – бросила между прочим за завтраком. – Замечательный этот Рига, и наш его любит.

– Да, интересный, – согласилась Таня.

– Он прекрасен! В Голливуде таких парней ценят на вес золота, хватают на улице... Хватают, короче.

Таня криво усмехнулась.

– Лучше, чем твой Виталик?

– Мой Виталик? Мой Виталик – это моя прошлая боль. Я не могу всю жизнь носить по этой любви траур. Как ты думаешь, Рига ради меня или ради тебя приходит?

– Мне кажется, что семья у нас странная.

– Да, брось! Выготцев нам совсем отцом стал. В том смысле, что не мужем. Лично я так не могу.

Илона выпила и предложила новую идею:

– Давай отправим его в отпуск, а сами тут оттянемся – по полной!

– Нет, я, наверное, с ним поеду. Он звал.

– Ну и поезжай! А я с Ригой останусь.

Но Выготцев в отпуск уже не собирался. Наоборот, пропадал в делах, а ночью маялся от бессонницы и раздражал Илону.

Рига стал бывать часто. Выготцев принял его очень хорошо, несмотря на то, что тот держался независимо. Явился как-то с приглашением на банкет в «Фортуну», Выготцев отказался из-за дел, но Рига остался, выпил и стал рассказывать о рулетке и выигрышах в казино. Выготцев заинтересовался. Потом пошли в ход карты. Рига играл шулерски и всегда выигрывал. Выготцев заглядывал ему в рукава, двигал стол, даже ковер поднимал, но ничего не находил. Илона хохотала от души, и вечер прошел весело.

На женщин Рига не смотрел, обращался только к хозяину и получил приглашение бывать чаще. И, действительно, стал бывать. С Таней они и словом не обмолвились с тех пор, как он великодушно предложил ей свои услуги. Только однажды, когда Рига вызвался привезти такую вкусную пиццу, которой никто еще не пробовал, Выготцев отправил с ним Таню, чтобы рассекретить лучшую пиццерию в городе.

Таня и сама очень удивилась.

– Нельзя было заказать просто?

Но Рига выглядел довольным. Остановил машину на обочине и подал Тане коробочку, перевязанную цветной ленточкой.

– Что это?

– Chanel-cristalle. Я же говорил, что их можно купить и здесь.

Она ничего не ответила. Рига вышел из машины и оперся об авто спиной, вдыхая прохладу ночи. Новый «мерседес» влажно блестел в лунном свете. Таня тоже вышла и посмотрела вдаль на море.

– Кажется, близко. А на самом деле...

– А на самом деле – романтика. Бывали у тебя свидания под луной?

– Нет. А у тебя?

– И у меня – нет. У меня без луны бывали.

Она усмехнулась. Остановилась в шаге от него, сунула руки в карманы джинсов.

– Ты Илоне нравишься...

– Я знаю, – кивнул Рига и протянул к ней руку. – Иди ко мне... на минутку.

– Мне нельзя, – она с улыбкой покачала головой. – Я не Илона...

– Но ведь у тебя такого не было...

Она шагнула к нему и замерла. Рига достал ее руки из карманов и взял в свои, заклиная, чтобы эта лунная ночь не отразилась чем-то отвратительным в зеркале ее памяти.

Таня была спокойна. Она и смотрела на него спокойно, совсем не так, как следовало бы в лунном сиянии ночи по законам романтического жанра.

– Мне не нужны эти эксперименты, – отвернула лицо.

– Это не эксперименты, – Рига уперся в нее взглядом. – Это правда.

– Какая правда?

– Я люблю тебя.

– Меня? – удивилась она.

Губы скривились то ли в улыбке, то ли в гримасе недоверия. Он прижал ее руки к своей груди, и она почувствовала гулкие удары его сердца. Совсем другие удары. Не захлебывающиеся и дрожащие... Удары совсем другого сердца...

Она стояла, уперевшись ладошками в его грудь, пока Рига не склонился к ее лицу, не обнял за плечи и не стал целовать в губы. Только тогда попыталась оттолкнуть его сердце.

– Таня... Это просто поцелуй. Не бойся меня. Подожди, – он удержал ее руку. – Это просто поцелуй. Ничего не будет. Ничего не бойся.

– Я ничего и не боюсь! – она опустила голову. – Но я не люблю тебя.

– Выготцева любишь?

– Да!

– Хорошо. Это очень хорошо. Ты любишь Выготцева, а я люблю тебя. У нас хорошее будущее. У меня хорошие шансы, – Рига засмеялся, снова привлек ее к себе и обнял.

Таня молчала. Не вырывалась, не упиралась. Так и стояла, прислонившись лбом к его груди. Его руки замерли на ее плечах, боясь спугнуть лунную неподвижность ее тела.