– Ну, рада, Танюша? – спросил с довольной ухмылкой.

– Рада, – кивнула она.

Он оперся спиной о дверной косяк и сунул руки в карманы.

– Что ты, как на вокзале, на чемоданах сидишь?

– Колька школу пропустит, – сказала о своем Таня.

– Куплю я ему эту школу! Все, что угодно, куплю. Любую вещь, любого человека. Все продается.

Она молчала.

– Хочешь идти – иди. Любую шлюху себе куплю, вместо тебя! – сказал он резко.

– И что вы с ней делать будете?

– Танечка...

Он подошел и обнял ее колени, положив голову на сумку. Потом скинул сумку на пол и уткнулся лицом в Танины ноги.

– Танечка... Я только поцелую тебя, моя маленькая. Моя деточка... Я старый, Танечка. Седой, лысый, никому я не нужен, кроме тебя... Я люблю тебя, девочка моя. Я люблю тебя, солнышко. Как ты пахнешь... как ребенок. Как Колька мой пахнет...

– Извращенец, – Таня отвернулась от его склоненной головы.

– Хорошая моя, моя сладенькая девочка...

Выготцев запустил руки ей под юбку, продолжая бормотать бессвязные уговоры. Толкнул ее на кровать и накрыл своим телом. Старые кости весили никак не меньше центнера. Таня вздохнула, и с этим вздохом ее душа оставила тело и стала глядеть сверху, как ерзает на кровати Выготцев, как припадает к ней полумертвой, целует и облизывает, надеясь доставить хоть какое-то удовольствие.

Когда она вернулась, Выготцев лежал без движения, как после долгого заплыва. Таня натянула одежду и поднялась.

– Поцелуй меня, – попросил он.

Она наклонилась и поцеловала его в губы.

– Какая ты сладенькая...

– Вы очень хороший, – сказала она. – Добрый.

– Что тебе купить, моя куколка?

– Купите мне костюм.

– Только не брючный! Не носи брюки! – запретил он. – Никогда не надевай брюки и не стригись коротко.

Она усмехнулась.

– Обещаю вам.

Он вытер мокрый лоб и достал из кармана расстегнутых штанов деньги. Отсчитал несколько купюр, и она взяла без колебаний.

Уже утром примеряла в бутике новый костюм, одергивая широкие брючины перед зеркалом. Серый цвет делал ее безликой до неузнаваемости. Потом, с фирменным пакетом в руках, зашла в парикмахерскую.

– Как можно короче, – попросила мастера. – Один друг подкинул мне идею.

– Не жаль волос? – та всплеснула руками. – Сейчас мода на длинные волосы. И короткая стрижка вас испортит.

Таня засмеялась.

В тот день она не виделась с Выготцевым, он не ночевал дома, но позвонил с какого-то банкета и пробормотал обычную чушь, что любит ее и хочет поцеловать в попочку.

А на следующий вечер орал на нее, в бешенстве вращая глазами:

– Дура! Уродина! Сделала из себя пидора!

Схватил ее за плечи.

– Сволочь! Как ты могла?!

– Так-то вы меня любите? – она покачала головой.

Под торчащим ежиком волос ее лицо сделалось худым и маленьким, только глаза засияли ярче.

– Танечка... ну, зачем ты так со мной?

И она вдруг заплакала. Жаль стало волос, своей юности и себя прежней...

– Николай Петрович...

Уткнулась ему в рубашку.

– Ну, маленькая моя, ну... Тебя ничем не испортишь, не плачь. Находит просто на маленьких девочек. Находит. Совсем на Кольку похожа стала. Мальчик мой хороший. Не плачь, моя маленькая. Я тебе парик куплю, хочешь?

– Не хочу.

– А платье новое хочешь?

– Не надо.

Она вытерла слезы. Выготцев прижался к ее губам.

– Какая ты еще глупенькая... моя плакса.

– У меня никого нет, кроме вас, – повторила Таня.

– Ну, все. Давай ужинать и кофе пить. Нельзя всю ночь реветь, сама знаешь.

Она села в кресло.

– Я посижу немножко. Сердце колотится. Вы ужинайте.

Выготцев ушел на кухню, а Таня сидела перед зеркалом и смотрела на свое обезображенное отражение, и оно казалось ей бессмысленным, набросанным карандашом на холодном куске стекла, и в то же время – более реальным, чем она сама, и более живым, чем ее тело.

– Я даже изменить вам не смогла... Что же вы со мной сделали, Николай Петрович? – спросила Таня у зеркала.