Господин фон Мерман взял четыре тысячи экю за своей женой.

Дополнение к приданому выплачивается при дворе тщеславием. Мерман говорил мне, что среди буржуазии можно найти невест с приданым в сто тысяч или сто пятьдесят тысяч экю (шестьсот тысяч франков вместо пятнадцати тысяч); но тогда нельзя более появляться при дворе, а это значит быть изгнанным из всякого общества, где присутствуют принц и принцесса. "Это ужасно!"— таково его собственное выражение, и это был крик сердца.

Немецкая женщина, обладающая душою Фи…, с ее умом, с ее лицом, благородным и чувствительным, с ее огнем в восемнадцать лет (теперь ей двадцать семь), будучи вполне порядочной и исполненной естественности, согласно нравам здешней страны, имея по той же причине лишь небольшую и полезную дозу религиозности, несомненно, могла бы сделать своего мужа счастливым. Но как льстить себя надеждой, что сохранишь постоянство вблизи столь несносных матерей семейства?

"Но он был женат", — ответила она мне сегодня утром, когда я порицал четырехлетнее молчание любовника Коринны, лорда Освальда. Она не спала до четырех часов утра, читая "Коринну"; этот роман глубоко взволновал ее, и она отвечает мне с трогательным простодушием: "Но он был женат".

В Фи… столько естественности и наивной чувствительности, что даже на родине естественности она кажется недотрогой ничтожным умам, обитающим в ничтожных душах. Их шутки вызывают у нее тошноту, и она этого отнюдь не скрывает.

В хорошей компании она смеется, как сумасшедшая, слушая самые веселые шутки. Это она мне рассказала историю юной, шестнадцатилетней принцессы, впоследствии столь прославившейся, которая часто заставляла офицера, стоявшего на дежурстве у ее дверей, подниматься в ее покои".

Швейцария

Я мало знал семей более счастливых, чем те, которые живут в Оберланде, области Швейцарии, расположенной около Берна, и всем известно (1816), что молодые девушки проводят там со своими поклонниками каждую ночь с субботы на воскресенье.

Глупцы, воображающие, что они знают свет, потому что совершили путешествие из Парижа в Сен-Клу, конечно, запротестуют; к счастью, я нахожу у одного швейцарского писателя [218] подтверждение тому, что я лично наблюдал в течение четырех месяцев.

"Один славный крестьянин жаловался мне на опустошения, производившиеся в его огороде; я спросил, почему у него нет собаки. "Мои дочери никогда бы не вышли замуж". Я не понял его ответа; он добавил, что у него была такая злая собака, что ни один парень не решался влезть к нему в окно.

Другой крестьянин, мэр своей деревни, желая похвалить свою жену, говорил мне, что в те времена, когда она была девушкой, ни у кого не было больше Kilter'ов, или "бодрствователей" (это значит, что у нее больше всего было молодых людей, приходивших проводить с нею ночь).

Некий полковник, пользующийся общим уважением, был вынужден во время поездки в горы провести ночь в одной из самых уединенных и живописных долин этой страны. Он остановился у мэра этой долины, человека богатого и почитаемого. Входя, иностранец заметил молодую девушку лет шестнадцати, образец грации, свежести и простоты; то была дочь хозяина дома. В этот вечер состоялся бал под открытым небом; иностранец стал ухаживать за молодой девушкой, которая отличалась поистине поразительной красотой. Наконец, набравшись смелости, он спросил, не может ли он бодрствоватьу нее. "Нет, — ответила девушка, — я сплю со своей двоюродной сестрой, но я сама приду к вам". Можно судить о волнении, которое вызвал этот ответ. После ужина иностранец поднимается со своего места, молодая девушка берет светильник и провожает его в его комнату; он полагает, что счастье в его руках. "Нет, — говорит она простодушно, — я сперва должна попросить позволения у мамы". Если бы грянул гром, гость не был бы поражен так сильно. Она уходит; он снова собирается с духом и прокрадывается к обшитой деревом гостиной этих славных людей. Он слышит, как дочь умильно просит мать дать ей позволение; наконец она получает его. "Не правда ли, старик, — говорит мать своему мужу, который лежал уже в постели, — ты согласен, чтобы Тринели провела ночь с господином полковником?" "Охотно, — отвечает отец. — Мне кажется, что такому человеку я одолжил бы даже жену". "Хорошо, ступай, — говорит мать Тринели, — но будь умницей, не снимай юбки…" На рассвете Тринели, к которой иностранец проявил уважение, встала с постели девственницей; она оправила подушки, приготовила кофе со сливками для своего "бодрствователя" и, присев на постель, позавтракала с ним; после этого она отрезала маленький кусочек от своего Brustpelz (кусок бархата, прикрывающий грудь). "Возьми, — сказала она, — сохрани это на память о счастливой ночи; я никогда ее не забуду. Зачем ты полковник?" И, поцеловав его на прощание, она убежала; ему не удалось больше ее увидеть" [219] .

Вот противоположная крайность по сравнению с нашими французскими нравами, и я отнюдь не одобряю ее.

Если б я был законодателем, я бы попытался ввести во Франции, по примеру Германии, танцевальные вечера. Три раза в неделю молодые девушки отправлялись бы со своими матерями на бал, начинающийся в семь часов и оканчивающийся в полночь, требующий в смысле расходов только одной скрипки и нескольких стаканов воды. В соседней комнате матери, быть может, немного завидуя тому счастливому воспитанию, которое досталось на долю их дочерей, играли бы в бостон; в третьей комнате отцы читали бы газеты и беседовали о политике. Между полуночью и часом ночи каждая семья соединилась бы снова, чтобы вернуться под родной кров. Таким образом, молодые девушки научились бы узнавать молодых людей; фатовство и неизбежно следующая за ним нескромность очень скоро сделались бы им ненавистны; наконец, они могли бы выбрать себе мужа.У некоторых молодых девушек зародилась бы здесь несчастная любовь, но число обманутых мужей и несчастных браков чрезвычайно уменьшилось бы. Тогда было бы менее нелепо наказывать неверных жен общественным презрением; закон говорил бы молодым женщинам: "Вы выбрали себе мужа, будьте же ему верны". Тогда бы я разрешил преследование и наказание по суду того, что англичане называют criminal conversation [220] . Суды имели бы право налагать в пользу тюрем или больниц штрафы в размере двух третей состояния соблазнителя и приговаривать его к нескольким годам тюремного заключения.

Жену можно было бы привлекать за прелюбодеяние к суду присяжных. Но присяжные должны были бы предварительно установить, что поведение мужа было совершенно безупречным.

Жену, виновность которой доказана, можно было бы приговаривать к пожизненной тюрьме. Если муж находился в отсутствии более двух лет, ее можно было бы приговорить лишь к заключению на несколько лет. Общественные нравы стали бы скоро сообразовываться с этими законами и усовершенствовали бы их [221] .