— Пойдем, дочка. Я увидела более, чем достаточно, — сказала она побледнев.

Она была настолько подавлена, что я предложила ей купить волос папы, чтобы отвлечь ее от грустных мыслей, но Клариса отказалась, потому что не была уверена в подлинности реликвии. Одна газета социалистического толка подсчитала, что в продаже имеется столько сувениров с волосами Понтифика, что ими можно было бы набить пару матрасов.

— Я слишком стара и уже не понимаю, что происходит в этом мире, дочка. Пойдем лучше домой.

Клариса вернулась совершенно изможденной, в голове у нее все еще стоял звон от колоколов и приветственные вопли толпы. Я отправилась на кухню, чтобы приготовить суп для судьи и ромашковый отвар для Кларисы, чтобы она немножко успокоилась. Между тем женщина, расставила еду на подносе и с очень печальным выражением лица понесла своему мужу обед в последний раз. Она поставила поднос перед закрытой дверью и постучала впервые за сорок лет.

— Сколько можно говорить, чтобы мне не мешали? — заворчал судья.

— Извини, дорогой, я просто хотела предупредить, что скоро умру.

— Когда именно?

— В пятницу.

— Хорошо, — Дверь так и не открылась.

Клариса позвала сыновей, чтобы сообщить им о своей скорой кончине и улеглась в кровать. Она жила в большой и темной комнате, заставленной тяжелой резной мебелью из красного дерева, которая успела развалиться прежде, чем стать антикварной ценностью. На комоде у нее стояла стеклянная урна с восковым младенцем Христом, который был так похож на настоящего ребенка, что казалось его только что искупали.

— Я хочу, чтобы ты забрала себе младенца и берегла его, Эва.

— И не думайте о смерти, не пугайте меня.

— Держи его в тени, иначе на солнце он растает. Ему уже почти сто лет и он еще столько же продержится, если беречь его от жары.

Я поправила ее волосы, похожие на сладкую вату, украсила прическу лентой, и села рядышком, чтобы быть с Клариссой в этот сложный момент, хоть я и не очень понимала, что происходит, потому что женщина не вызывала ни жалости ни тревоги. Создавалось впечатление, что она не на пороге смерти, а просто простудилась.

— Мне, наверное, надо исповедоваться, как ты считаешь, дочка?

— Но какие у вас могут быть грехи?

— Жизнь, слава богу, длинная и возможностей согрешить больше чем достаточно.

— Вы отправитесь прямо на небо, если, конечно, оно существует.

— Конечно существует, но я не совсем уверена, что меня туда пустят. Там у них строго, — пробормотала Клариса. А немного погодя добавила: — Вспоминая мои ошибки, вижу, что есть одна довольно серьезная...

Меня прошиб холодный пот. Я испугалась что, эта старушка с золотым нимбом заявит, что она специально избавилась от неполноценных детей, чтобы помочь свершиться божественному правосудию. Или что она не верит в Бога и занялась добрыми делами только потому что ей выпала такая участь, чтобы скомпенсировать зло, причиненное другими. По большому счету это зло не так важно, потому что все мы не что иное как часть единого нескончаемого процесса. Но признания Кларисы оказались не столь драматичны. Она отвернулась к окну и призналась, покраснев, что отказывалась выполнять свой супружеский долг.

— Что это значит? — не поняла я.

— Ну... Это когда отказываются выполнять плотские желания супруга. Понятно?

— Нет.

— Если жена не подпускает к себе мужа, и ему приходится искать утешения с другой женщиной, то супруга за это несет моральную ответственность.

— А, понятно. Судья прелюбодействует, а грех на вас.

— Нет, наверное, на обоих. Надо проконсультироваться со знающими людьми.

— А муж несет такую же ответственность?

— В каком смысле?

— Ну если бы у вас был другой мужчина, тогда и ваш муж тоже был бы виноват?

— Да как ты могла подумать такое, дочка! — возмутилась Клариса.

— Не волнуйтесь, если вашим самым тяжким грехом было уворачиваться от судьи, я уверена, что Господь только посмеется над этим.

— Что-то я сомневаюсь, что у Всевышнего хватит чувства юмора на такие вещи.

— Сомневаться в совершенстве Создателя — это и есть тяжкий грех, Клариса.

Она выглядела такой бодрой, что трудно было представить себе ее скорую кончину. Но я думаю, что святые, в отличие от простых смертных, умеют умирать без страха, в здравом уме и ясной памяти. Клариса пользовалась таким уважением, что многие уверяли, что видели вокруг ее головы светящийся круг и слышали небесную музыку при ее появлении. Именно поэтому я не удивилась, когда, помогая ей переодеть рубашку, увидела на спине два воспаленных узелка, как будто это проклевывались ангельские крылышки.

Слухи о том, что Клариса умирает, распространились молниеносно. Мне и ее сыновьям пришлось принимать нескончаемый поток людей, которые хотели попросить Кларису, чтобы она там на небе замолвила за них словечко или просто попрощаться. Многие надеялись, что в последний момент произойдет какое-нибудь важное чудо. Вдруг, например, затхлая вонь бутылок в соседней комнате превратится в аромат камелий или вдруг тело Кларисы засверкает искрами утешения. Среди посетителей был один ее друг, тот самый домушник, который так и не изменил курс жизни и превратился в настоящего профессионала. Он сел у кровати умирающей и без тени раскаяния принялся рассказывать о своих похождениях