– С другой стороны, плохо, если человек совсем не участвовал в этой заварухе. Могут подумать, что он старался уклониться.

– Да, сэр. – Я все еще недоумевал.

– Ты баптист. – Это был не вопрос. Он говорил, словно заполнял анкету.

– Нет, сэр. То есть, да, сэр, я баптист. Только я уже давно об этом забыл. То есть, я не хожу в церковь.

– Начинай ходить.

Какого черта он приказывает мне ходить в церковь, подумал я, но ничего не сказал. Я знал, кто он. Полчаса назад, когда тысяча людей аплодировала мне, я был счастлив. Я никогда не был более счастлив, я чувствовал себя большим и солидным, как статуя конфедерата. Теперь я ощущал свое ничтожество.

– Даллас! – Он помолчал, как судья перед приговором. – Я хочу тебя использовать. По правде говоря, я тебя, так сказать, уже давно жду.

– Меня?

– Да, тебя. Как протестант и участник войны, ты можешь получить на выборах голоса не только наших сторонников. Для кандидата у тебя превосходные личные данные. – Он улыбнулся своим словам. – Ты лучший кандидат в кандидаты со времен Джимми Дейвиса, я уверен.

– Я? – испугался я. Но в то же время меня как будто немного приподняли вверх.

– Ты, – чуть приметно улыбнулся он. – Что бы ты сказал, если бы через два года стал шерифом, а еще через четыре – губернатором? Что ты скажешь по поводу пятидесяти тысяч в год?

– Я... Я никогда ни о чем таком и не думал, мистер Марин. По-моему, это невозможно.

Он рассмеялся холодным, жестким смехом.

– Я имею дело только с возможным, Даллас. И тебе думать незачем. Думаю я.

– Что ж... – Я все еще висел в воздухе, но... – Большое спасибо, сэр. Я очень вам благодарен, но мне по душе мое нынешнее занятие, и, если вы не возражаете, я буду продолжать его, сэр.

Он улыбнулся во весь рот.

– Что, ты думаешь, я собираюсь заставить тебя делать? Вспомни Дейвиса. Вот чем мы торгуем. – Он помолчал и посмотрел на меня. – Завтра ты начнешь работать помощником шерифа. И продолжай свои выступления в обеих программах.

Я хотел сказать: "Нет, не начну, мне нравится моя жизнь, и я не пойду за тобой, потому что чертовски тебя боюсь. Заставить меня ты не имеешь права". Но мне хотелось и того, что он пообещал: шериф, пятьдесят тысяч долларов, губернатор. Я хотел этого. Никогда прежде я ни о чем подобном и не помышлял, и у меня вдруг появилось ощущение, будто вот-вот появится Санта Клаус. И я почувствовал, что сдаюсь. Я буду делать то, что он хочет. Поэтому, когда я открыл рот, оттуда донеслось:

– Да, сэр. Я так и сделаю.

Таким манером он овладел мною, и после этого все изменилось.

А теперь рядом была Ада, и ей тоже было известно, что я полное ничтожество.

На следующий день, как и велел Сильвестр, я уволил Морера.

Итак, одна фаза наших с Адой отношений была завершена, а другая только начиналась. Мы по-прежнему сохраняли дружеские отношения, по-прежнему были мужем и женой, и ничто с первого взгляда, казалось, не изменилось. В действительности же многое было по-иному, и мы оба это понимали. Я начал немного погуливать, совсем немного, чуть-чуть, но Ада узнала, и было это ей, по-моему, совершенно безразлично.

До выборов оставалось меньше года, и Сильвестр развил бешеную деятельность. От меня же требовалось только следовать его указаниям.

Штаб наш он разместил на пятом этаже того новоорлеанского отеля, где находилась и студия Ады. На северном берегу Канал-стрит, во Французском квартале. Таким образом, нужные нам люди могли посещать нас совершенно незаметно. Мы с Сильвестром добирались туда из Сент-Питерса за час, а Аде требовалось лишь спуститься на лифте. У нее теперь в двенадцать тридцать была самостоятельная передача. Она спускалась к нам для приема особо важных посетителей, на которых встреча с живой телезвездой, хоть и местного масштаба, производила огромное впечатление.

К Сильвестру приходило очень много народу. Одни – его собственные люди и деятели из нашего округа – в надежде получить очередной чек. Другие только собирались вступить в сделку или хотели убедиться, что сделка, которую они заключили, все еще в силе.

Месяца через два к нам прибилось несколько действительно крупных дельцов.

Побывали у нас лидеры "Старых кадровиков" Джонни Даро, Уайти Лэмберт и Джек Уотсон. Пожали мне руку, посмеялись, а затем прошли к Сильвестру и начали беседу.

Явились двое парней из профсоюзов. Сильвестр сказал:

– Томми – сам активный член профсоюза, он состоит в организации, объединяющей актеров. – Затем он провел их к себе, а я остался ждать.

Пришли три нефтяных босса. Эти даже не стали притворяться, будто я их интересую, вид у них был кислый. От Сильвестра они вышли тоже не веселыми, но и не кислыми. Один сказал:

– Что ж, сенатор, рад, что мы тем не менее пришли к какому-то взаимопониманию. Вам известно наше отношение к делу, но...