Он экспонирует Маргариту как сантиментальную и полную националистического пыла кокотку, которая даже в своем ремесле остается все той же глуповатой и хитроватой дочерью добродетельных бюргеров.

«Я Гретхен, я немецкий идеал» — заявляет она, и тема «немецкого идеала» проходит по всему либретто. В тон ей вторят и немецкие студенты. В то время как в оригинале они поют:

Enfants de l'Universit'e,

Buvons, chantons, cullotons nos pipes,

Et defendons les vrais principes:

La chope et la libert'e,

у Курочкина эта тема резко усилена:

Мы, бурши, здесь пьем круглый год,

Толкуя при этом ретиво,

Чтоб трубки, свободу и пиво

Имел без малейших хлопот

Единый германский народ.

Под стать им и воинственные солдаты, предводительствуемые неустрашимым Валентином. Их песня о победе над абстрактным врагом приобретает у Курочкина совершенно конкретный адрес:

Мы не моргнем в пылу сраженья глазом,

Воюя с мужичьем.

На одного втроем ударим разом

И, победивши, пьем.

А сам Валентин, по Гуно храбрый воин и брат-покровитель, подан точно также с обострением характеристики Кремье и Фиса.

В а л е н т и н. Вернувшийся с бою

Солдат рад душою

Увидеться с женою.

С о л д а т ы. А если не женат он?

В а л е н т и н. Так мать увидеть рад он.

С о л д а т ы. А мать умрет солдата?

В а л е н т и н. Он рад увидеть брата.

С о л д а т ы. Брат умер, может статься.

В а л е н т и н.

(говорит). Ну, конечно, может статься.

С о л д а т ы. Тогда он закричит начальству: рад стараться.

И как завершение пересмотра Гете — знаменитые слова Маргариты, которые меняют окраску стихов оригинала:

Demandez `a monsieur Prud'homme

Се qu'il pense de mes talents,

II a vous repondre qu'en somme,

Ma danse est un signe du temps.

У Курочкина эта декларация подается обнаженнее:

По-волчьи выть, живя с волками,

На долю выпало и мне,

И я дух времени ногами

Сумела выразить вполне.

Однако этот стиль выдерживается Курочкиным не всегда. Неожиданно переводчик как бы переносит место действия в Петербург, на Владимирский проспект, в бывший особняк Голицына, где в это время помещается храм низкопробнейшего шантанного искусства — «Орфеум»; неожиданно в «Фаусте наизнанку» начинает проглядывать специфический русский колорит, и в самой Маргарите проскальзывают черты «дамы из Орфеума». Она говорит о себе:

Я тиха, скромна, уединенна,

Целый день сижу одна,

И сижу обнакновенно

Близ пичурки у окна.

«Мне представляется, — мечтает она, — будто я замужем... не в гражданском браке, т. е. по моде, а как следует по закону... и вдруг входит муж... т. е. это только представляется мне... душка такой... я ему подаю кружку молока... я сама дою коров... мы идем под сень струй...»

В этой обстановке Фауст ищет свою Маргариту, ищет среди певичек всех рас и наций, но найти не может. Не среди русских ли находится она? Ответ на этот вопрос дает Мефистофель.

« — Впрочем ведь у русских, кажется, и Маргарит-то совсем нет? (В публику) Не знаете ли, господа, как Маргарита по-русски? Как-с? Матрена, Марфа, вы говорите? Благодарю покорно. Букет из Марф... что-то неловко выходит... Ну, русских, значит, в сторону, — не созрели еще».

Смешивая воедино Кремье и Гейне, Курочкин, одновременно, высмеивая «Минерашки» и танцкласс Марцинкевича, подчас сам скатывается к ним в желании во что бы то ни стало сделать образы оперетты понятными зрительному залу Александринского театра.

— Ах, девицы-страсти, — вопят «ученицы» профессора Фауста, и этот вопль проходит через весь спектакль, смертельно напугав Суворина, не увидевшего за этими «страстями» тех настоящих образцов сатиры, которыми пронизан текст Курочкина.

Есть, однако, разница между французским названием «Маленький Фауст» и курочкинским — «Фауст наизнанку», между «cascader la vertu» и «кувырком, кувырком полетит», между мраморным храмом Общественного мнения в парижском театре и верстовым столбом в Александринском театре, между беотийским царем и Ванькой-Стиксом, между парижским кутилой и российским Плутоном с полштофом померанцевой.