— Поедете? — спросила она за завтраком: какао, гречневая каша с жареными бананами — изобретение Саши, которое прижилось, булочки с персиком и заварным кремом, круассаны с шоколадом — за углом у них французская булочная; Вальтер обожал ее переулок — парк и чудесный аромат корицы и сладкого теста.

— Мне через неделю на занятия, — сказала Саша с набитым ртом; когда она приезжала, мама воплощала все свои кулинарные фантазии: утку с апельсинами, картофельные блинчики, оладьи с абрикосовым джемом и маслом, борщ и тефтельки в томатном соусе; может, многие балерины и сидят на диете, но не Саша, кожа да кости; конституция такая, как говорили врачи семейные в девятнадцатом веке, — мы поедем на фестиваль в Японию, ставим танец с зонтами. Я хочу к дедушке, но если только с мамой: я соскучилась.

— Ты мой котенок, — растрогалась мама.

— Мам, поехали, а? Пожалуйста! Не хочу торчать в городе, — Клавдия посмотрела на маму, сжала символически горло руками — мама поняла: экстраординари.

— А сессия?

— Сдам осенью, договорюсь, чтобы не отразилось на стипендии.

Она не ожидала этого от себя — и вправду позвонила в университет и договорилась с деканом; декан был поклонником мамы — заочно, слава богу, по их квартире он с мамой в вальсе не кружился; но автограф она передавала; наверное, это помогло; доделать один перевод, забрать за него денежку и можно собираться; мама постучалась — «ага, войдите», — заглянула в комнату.

— Странная ты, дружок. Что-то случилось? Что-то на игре? Как чувствовала?

— Ага. Ужасно. Поругалась с Вальтером.

— Прям до смерти?

— Прям до смерти, мам. Станет звонить — меня нет и не было никогда; у тебя одна дочь, которая учится в балетной школе, а вторая мальчику привиделась.

Мама улыбнулась, закрыла дверь. Они уехали через два дня — пока никто не звонил и в газетах ничего не появилось; от этого Клавдии стало еще страшнее: а вдруг ей все это приснилось в кошмарах; а был ли мальчик; до дедушки добирались на электричке — в сторону большой реки, которая впадала в море; дедушкин поселок находился прямо на берегу паломничества туристов — мест совпадения воды, где в хорошую погоду всегда была радуга; они ехали такие красивые, что на них оборачивался весь вагон: молодая мама, две дочки — все трое в широкополых соломенных шляпах, белых шелковых шарфах, платьях в цветочек, в босоножках со стразами — и полные булочек и круассанов сумки из соломки, под шляпы; запах выпечки сводил с ума, говорил о том, как хороша жизнь.

— Дедушка! — первой повисла на длинном, метр девяносто, дедушке Михае Саша, с разбега; реакция у деда была самурайская: он поймал ее на лету, закружил, потом поставил на ноги; Саша засмеялась, захватала воздух руками; обнял их всех. Клавдия любила жить у дедушки: у него была в городе квартира, огромная, на пять комнат, просто нереальная, в одном из старинных, «имперских», как называла эти высокие сталинские дома с колоннами и арками мама; по прихожей они с Сашей действительно катались на велосипедах — когда на улице шел дождь; но дедушка построил дом в этом дачном поселке и почти не жил в городе: открыл на первом этаже дома магазинчик «Цветы», в котором продавались семена, луковицы, горшки, земля, удобрения, лекарства, лопаточки, всякие украшения для сада, книги и атласы; магазинчик работал с десяти утра и до семи вечера в будни, перерыв на обед — с часу до трех; а в субботу и воскресенье — без перерыва и до последнего покупателя. Дом был из красного кирпича, гладкого, яркого; двухэтажный; на первом — гостиная, зимняя кухня, летняя кухня — с видом и выходом в сад — и комната под склад — уютная, со множеством шкафчиков и полочек; Клавдия думала о ней в детстве: комната волшебника-знахаря, везде лечебные и колдовские травки; на втором этаже — спальни: дедушкина, дяди Вацлава — он иногда приезжал к дедушке, — мамы и их с Сашей — когда-то она была вся в игрушках; игрушки потом убрали на антресоли — «для ваших детей», — сказал дедушка, — а вот розовые обои с феями и лепреконами и тонкие белые балдахины над кроватями остались. Девочки обожали эту комнату и вообще дедушкин дом — в нем было что-то древнее, от крепости: высокие, с узкими, как бойницы, окнами, решетки ажурные на дверях; и здесь собиралась порой вся семья Петржела — у камина в гостиной, где по стенам развешены старые черно-белые и цветные фотографии мамы и дяди Вацлава из их фильмов: они держатся за руки и скачут на конях по заснеженной долине; на маме совершенно дивный плащ, розовый, атласный, с длинным и узким внизу капюшоном; дядя Вацлав сражается на шпагах, прыгает с лестницы; мама у очага, в грязной одежде, перебирает рис и чечевицу, и тут к ней прилетают голуби — помогать… Пятнадцать лет дедушка проработал в КГБ; потом ушел в следователи; навидался всякого; кто-то потом не спит ночами, кто-то владеет заводами и правит страной, кто-то просто собирает модели машин и самолетов, а дедушка построил дом, родил детей и посадил сад; его было не видно с улицы — дедушка обнес территорию кирпичным забором, — но когда покупатель сомневался в сорте тюльпанов, роз, гладиолусов, салата, укропа, редиса, бархатцев, помидоров, дедушка брал его за руку и вел в заветное, мимо шкафчиков с травами, мимо летней кухни, полной плетеной мебели из Франции, — в сад — и показывал, как прекрасен мир.

В его саду росло все, помидоры вперемешку с тюльпанами, даже самое прихотливое и сложное приживалось, как родное; «дедушка, ты волшебник», — говорила Клавдия; она помогала дедушке в магазинчике и готовила в обеденный перерыв еду — что-нибудь простое: холодные салаты с курицей, супы из овощей с зеленью, бутерброды, сэндвичи, хот-доги — морковка че, сосиска с сыром, майонез с лимонным соком, кетчуп и горчица; пили они лимонады, квас, соки, в холодильнике всегда был лед; выносили кресла в сад и сидели, слушали, как гудят пчелы. Через неделю мама с Сашей уехали, а Клавдия осталась еще на неделю, потом еще на одну; «да ты оставайся на все лето, внученька». Почему бы и нет, подумала Клавдия; «деда, только я съезжу за вещами, а то у меня всего два платья, даже купальник не взяла»; «конечно, — сказал дедушка, — привези мне книжку какую-нибудь из города, которую все хвалят»; она села рано утром в электричку, смотрела, как встает солнце, как играет среди ветвей — электричка шла через лес, через дачные поселки, — и думала: хорошо ли я выгляжу? Шляпа, платье в цветочек от Naf Naf, босоножки на высоком каблуке, в стразах, сумка из соломки; в ней — ранняя клубника для мамы и Саши, укроп и зеленый лук; в городе Клавдия поймала такси и поехала не домой; старинное здание — как его только отдали под жилое, старинный лифт — с дверями, которые сам закрываешь, самый верхний этаж, а потом по отдельной лестнице — в мансарду. Позвонила в дверь, выкрашенную в золото. Открыл Кеес. Он был хорош: в белой рубашке, небритый пару дней, взъерошенный — от подушки, прекрасные карие глаза, огромные, яркие, словно в них отражается костер, в черных вельветовых штанах, босиком; от него пахло медом, хлебом; он удивился, улыбнулся.

— Какая ты красивая, девушка Cosmo, я едва узнал.

— Привет, ты один?

— Нет, с Мэри, мы как раз собираемся позавтракать; разделишь с нами омлет с сыром и пончики с белым шоколадом?

— Я думала, вы вообще не едите, как Вальтер.

— О да, Вальтер — задумчивый человек, ему не до еды, как физику-ядерщику. Так зайдешь?

— Да, сейчас; у меня есть клубника, домашняя, дедушкина, надо только маме оставить; погоди, Кеес, пока я не зашла и вы не начали с Мэри шутить обо всем на свете; скажи: ты Корнелис?

Он смотрел на нее и улыбался самым краешком губ, алых, малиновых, как спелые ягоды в ее корзине, — совсем как Лукаш; и ей стало больно, как от хорошей песни: «…ты платишь за песню луной, как иные платят монетой, я все бы отдал, чтобы быть с тобою, но, может, тебя и на свете нету, королевна»; потом щелкнул пальцем, и в его руке очутилась роза — огромная, с кулак величиной, бледно-розовая, перламутровая, с капельками росы в середине и на краях; Кеес поцеловал розу и протянул Клавдии.

— Как ты умер? Ведь иначе ты не покинул бы Менильен…

— Не покинул. Лукаш был прав: это лучший из миров; там люди — как здесь боги; Христос был из Менильена, уверяю тебя; настоящий рыцарь Розы; меня убила девушка, которую я полюбил. Она, правда, говорила, что не любит меня, считала, что я великий злодей, что я предал Менильен; многие даже говорили, что я открыл ворота Белого города легионам страны Ночи; она пришла ко мне, пришла и убила меня — я пустил ее, позволил: пусть станет героиней для своей страны. Она была такая красивая, как ты, Клавдия; когда я увидел тебя в этом мире первый раз — даже испугался, подумал, что Мариус прислал ее за мной наблюдать, чтоб я не дай бог этот мир не испортил; вы так похожи с Этери: обе страстные, нежные и ледяные; если что придумаете про себя, то из вас это не выбьешь никак; она, например, думала, что не любит меня, ненавидит, а на самом деле любила; у нее так дрогнули губы, когда она перерезала мне горло — мечом, кстати, как у Лукаша, из бриллиантовой стали…