— Нет, я у дедушки Михая живу, ничего о мире не знаю.

— А можно к тебе приехать? — раньше Вальтер часто приезжал к ним в гости, и они с дедушкой говорили об оружии, о войне, дедушка рассказывал истории из прошлого — о всяких преступлениях; например, как один парень положил полгорода; город был маленький, глубоко в провинции, в лесах; оборвалась связь, и прислали отряд; заходят в город, а там все в пепле и крови — и этот парень стоит посреди улицы с дробовиком американским; сказал, что население превращалось в вампиров; он стрелял в них, а потом забивал им колья в сердце; «…и знаете, там действительно были вампиры, просто по всем уликам ничего другого мы предположить не могли; смелый парень, шел на них совсем один; и с ума не сошел; синеглазый, красивый; до сих пор помню, какие синие у него глаза, — на картинах голландцев есть такой цвет, он то черный, то фиалковый; хотели взять его к себе работать, но он не пошел; он работал в местном театре, сказал, ему этого хватает — денег и спутникового телевидения; так что я верю в разные вещи, всего насмотрелся»; было здорово — бояться, сидя в кресле-качалке у камина, с чашкой «Ахмада», черного с бергамотом, или того же горячего шоколада…

— Нет, — сказала она. — Нельзя. Я хочу побыть одна.

— Я обидел тебя чем-то? Или ты просто разлюбила?

— Я просто… просто мне нужно подумать, что же это. Знаешь, посмотреть на огонь в камине, познать самое себя.

— Тоже хочу огонь в камине, — проворчал он, и она улыбнулась, — возвращайся. Все тебя будут ждать. Я буду жениться и переживать всех своих жен, как и договаривались.

— Спасибо, Вальтер.

…Дедушка встретил ее на перроне; был закат, огромный, словно по небу шла флотилия кораблей с алыми и золотыми парусами; «вот книги, дедушка; две — Дик и новенькая; а третья, белая с черным вороном, — мне; там про волшебников; но если захочешь почитать — дам» «а что за огромный пакет?» «дедушка, он тяжелый, я сама понесу» «нет, ты что, думаешь, дед совсем немощный; да я от пола на кулачках жмусь сто раз» «дедушка, ты будешь смеяться: там всякие игрушки» «кубики, что ли?» «нет, настольные; и еще раскраски с принцессами и карандаши к ним; и еще куча всяких штук» «раскраски точно мне»; так они дошли до дома, сквозь красный и золотой свет; тихо-тихо шелестели деревья; камин уже горел, горячий шоколад ждал на плите; «там ужин — вареники с картошкой и грибами, с маслом; я не знал, приедешь ты голодная или сытая, да и девочки обычно не едят на ночь» «обычно как раз едят, так что спасибо, дедушка»; она поела, а потом они с дедушкой играли в «Манчкин», хохотали, дедушка выиграл пять раз подряд; и так шло лето: все дни она работала у дедушки в магазине, советовала людям, какие семена взять и какие к ним удобрения; стала настоящим специалистом, начиталась дедушкиных книг про сад и огород; даже сама посадила клумбу; как русалочка — круглую, сплошные алые цветы; ходила на рынок, познакомилась со всеми торговками, научилась разбираться в зелени, мясе и овощах; а по вечерам они сидели у камина, играли, разговаривали, потом дедушка шел спать, а Клавдия все сидела, в гостиной или в своей комнате, полной фей, при свете красной лампы, с фломастерами над раскрасками; одна картинка ей нравилась больше всех, она сделала ее самой первой и повесила на стенку: принцесса сидит в кресле у камина, у очага, большой камин, целое бревно в нем горит, вся такая средневековая, в платье с длинными, до самого пола, рукавами, отороченными мехом; а у ее ног, на звериной шкуре, сидит принц, что-то ей рассказывает, она слушает с улыбкой — видно, что они не влюблены друг в друга; или не просто влюблены, а настоящие друзья; еще были бархатные раскраски, которые надо раскрашивать специальными блестящими красками, — Клавдия купила всю серию: рыбки среди кораллов, девушка-эльф и единорог, сцена охоты, бабочки; а еще были два замка, рыцарский и волшебника, и кукольный домик — все из картона; Клавдия их клеила под настроение; а самой красивой ей казалась крошечная деревянная мебель, которую нужно было собрать, тридцать предметов: кроватки — большая для папы-мамы, маленькая для старшего и колыбель для младшего, туалетный, кухонный и письменный столики, несколько стульев, пианино, кресла, ванна, разнообразные шкафчики — и тоже раскрасить. «Какой ерундой я страдаю, дедушка», — смеялась она; «а мне нравится, — говорил дедушка, — у тебя все так хорошо получается; можно потом везде все развесить и поставить, и сразу будет видно, что у меня внучки».

— А ты хотел внука?

— Ну, как тебе сказать — сын-то у меня есть, Вацлав, он отличный парень, я им горжусь, он фотографирует все на свете; и вами я тоже горжусь: Саша станет второй Плисецкой, а ты…

— А я вот кем, дедушка?

— Журналистом или игрушечным мастером; или откроешь детский магазин.

— Было бы здорово. Просто я боюсь, что никем не стану. То есть стану, а потом буду расстраиваться: не то, не так. Странный страх, правда? А ты чего боишься, дедушка?

— На ночь глядя? Вампиров, вервольфов, глупых грабителей, не знающих, что сад под напряжением и что в доме дробовик.

— И что ты работал в КГБ…

— Ну, однажды нам пришлось вести дело вместе с инквизицией римской — вот это были страшные ребята, особенно Великий Ричи Визано; о нем до сих пор ходят легенды — был он великим или сумасшедшим; такой юный голубоглазый ангел, а через минуту — просто Ганнибал Лектор какой-то; он ни одного человека не помиловал — как в старые добрые времена: в чем-нибудь да виноват.

— А я думала, Великой Инквизиции уже нет лет триста.

— А чего им пиариться? Мы тоже не вывешивали рекламные щиты на автострадах…

— Да уж, представляю: КГБ — работа для ваших мышц и мозгов.

— Да, на самом деле я боялся Ричи Визано. Уфф, не к добру мы его вспомнили.

— Он умер?

— Да, его убил какой-то парень на улице — окликнул и выстрелил раз восемь; все как у Джона Леннона; Ричи шел из магазина, с бумажными пакетами, все разлетелось по улице; в гробу он был прекрасен, как эти мальчики из мальчуковых групп для девочек; совсем не священник, не Инквизитор; и ему принесли столько роз — вся церковь была в розах: оказывается, он из ордена святого Каролюса, чей цветок — роза.

— Красиво.

— Да. Тогда, стоя среди этих роз, я простил ему страх, который он внушал мне.

— Но ты до сих пор боишься.

— Иногда я вспоминаю все, что видел в этой жизни: это как смотреть фильм, который видел раз сто, но все равно нравится — бояться…

В один из таких вечеров дедушка сидел с трубкой; он курил настоящий английский табак, цитируя фильм «Ганновер-стрит»: «что у вас за табак?» «ароматический, французский» «хороший, наверное» «дерьмо»; на ковре валялись части мебели, Клавдия искала ножку от стульчика к пианино; на столе — чай с бергамотом, курабье свежее, книга о розах, она увлеклась ими после рассказа дедушки о Ричи Визано, — и Клавдия в обмен рассказала ему о Лукаше, обхватив ноги руками, уткнув подбородок в колени; просто, без эмоций почти; будто это случилось с ее подругой, причем даже не близкой — знакомой, которой делала перевод не в первый раз; дедушка сразу поверил, перестал курить даже, расстроился, что история такая страшная.

— «Страшная»? Ты думаешь, дедушка, она страшная?

— Конечно. Парень умер, а ты тут сидишь и печалишься по нему, потому что влюбилась в него, да поняла не сразу.

— Ну вот, Кеес тоже так считает.

— Кеес умный парень; он не тот, кто есть, я ведь прав? — дедушка знал Кееса, они с Мэри и Вальтером приезжали пару раз все вместе, пололи грядки, сгорали на солнце, мазались простоквашей с рынка, пили домашний лимонад.

— Я думала, ты их не различаешь.

— Да уж, конечно, так я стар, слеп; может, я еще и цветов не различаю…

— Ты не дедушка, ты бабушка: дедушки не разбираются в чувствах.

— Ах, Клавдия, да у тебя на лице написано — оно истончилось, будто ты не отдыхаешь у меня, а диплом пишешь; не спишь ночами, клеишь, раскрашиваешь — это ты сублимируешь.

— Ах, дедушка, я вовсе не влюблена, я просто переживаю: вдруг он и вправду умер, не попал, не вернулся в свой мир, домой; бродит где-нибудь в Древнем Риме или вообще в нереальной галактике типа «Безумного Макса»; мне бы как-нибудь проверить…

— А как ты проверишь? Только твое сердце подскажет тебе, что с ним.