Мы миновали небольшую поляну. Трава здесь была такой короткой, что казалась зеленым песком. Я привел ее к пещере, вошел внутрь, и она последовала за мной. Было темно и прохладно.

— Что нам здесь надо? — подозрительно спросила она.

— Хочу тебе кое-что показать. Вот это — наскальные рисунки.

— Правда?

— Сущая. Я сам нарисовал их на прошлой неделе.

— Фу!

— Почему ты сказала это с таким разочарованием? Не понимаю, неужели рисовать на стенах пещеры можно лишь в том случае, если тебе не меньше пятидесяти тысяч лет?

Вот тогда она потянулась ко мне и поцеловала меня. Так это и случилось.

Через несколько недель я лежал с ней в постели и чувствовал себя так же надежно, как если бы нас заперли в банковском хранилище. Она повернулась на бок и оперлась на крепенький, как железный кол, локоть. В руках у нее была ручка, которую она уткнула в тетрадку, но ничего не писала.

— О чем ты думаешь? — спросил я.

— Думаю, о чем думаешь ты.

— Это не ответ.

— Хорошо, тогда о чем ты думаешь?

— Думаю, о чем ты думаешь.

Она фыркнула. Я больше не настаивал. Адская Каланча была скрытной, как и я, и не хотела, чтобы о ее мыслях знали и могли их использовать против нее. Наверное, она в свое время, подобно мне, обнаружила, что люди хотят от нас одного: подтверждения, что мы живем по их правилам, согласно тем же законам, которым подчиняются они, и что мы не своевольничаем и не присваиваем себе каких-либо особых привилегий.

— Пытаюсь написать поздравительную открытку, — объяснила она. — У Лолы день рождения. Помнишь Лолу из нашей школы?

— Лолу? Ну конечно, — ответил я, хотя понятия не имел, кто такая эта Лола.

— Хочешь что-нибудь приписать?

— Хочу, — солгал я.

Прежде чем перо коснулось бумаги, Адская Каланча попросила:

— Напиши что-нибудь приятное.

Я кивнул и написал: «Дорогая Лола! Надеюсь, ты будешь жить вечно», — и отдал открытку обратно. Адская Каланча внимательно прочитала мои каракули, но ничего не сказала. Если бы она знала, что мое поздравление проклятие, а не благословение, то никогда бы его не отправила. Она повернулась ко мне:

— Да, совсем забыла, с тобой хочет поговорить Брайан.

— Кто?

— Его зовут Брайан.

— Возможно, так оно и есть, но я не знаю, о ком ты.

— Он как бы мой бывший бойфренд.

Я приподнялся и сел.

— Как бы?

— На днях перебросились с ним несколькими словами.

— Так ты с ним по-прежнему разговариваешь?

— Случайно столкнулись.

— Случайно столкнулись… — Мне ее слова не понравились. Уверен, что бы люди ни утверждали, случайно они друг с другом не сталкиваются. — Что ему от меня надо?

— Он считает, ты можешь ему помочь вернуть работу.

— Я? Вернуть работу?

— Я не в курсе, в чем дело. Повстречайся с ним сам и сам все выясни.

— Нет уж, спасибо.

Она недовольно посмотрела на меня, перекатилась на другой бок и отвернулась. Следующие десять минут я любовался ее голой спиной и рыжим пушком на выпирающих, словно кили досок для серфинга, лопатках.

— Хорошо, я подумаю, — наконец проговорил я.

— Не стоит стараться! — отрезала Каланча.

Наш медовый месяц проходил так: мы часами непрерывно смотрели друг на друга. Иногда за этим занятием проходил целый день. Иногда ее лицо то расплывалось, то снова становилось резким. Иногда казалось чужим. Иногда вовсе не воспринималось лицом, а лишь странным соединением черт на белой, туманной основе. В то время мне казалось, что мы друг к другу настолько прикипели, что нас невозможно разъединить без того, чтобы один из нас не лишился руки или губы.

Все, разумеется, шло великолепно. Ей не нравилось, что я так и не оставил привычку мысленно перебирать знаменитых актрис, с которыми хотел бы переспать, если стану богатым.

Мне не нравилось, что она неразборчиво восприимчива и наполовину уверовала в теорию сотворения мира и что все сделано Богом.

Ей не нравилось, что я не испытываю неприязни к искусственным грудям.

Мне не нравилось, что, когда ей становилось грустно, она целовалась, не разжимая губ.

Ей не нравилось, что я всеми средствами пытался их разжать: губами, языком, большим или указательным пальцем.

Когда я от кого-нибудь слышал, что отношения — это работа, я поднимал того на смех, ибо считал: отношения, подобно дикому саду, должны взрастать самостоятельно. Теперь я понимаю: они и в самом деле работа, причем работа безвозмездная, добровольная.