Мы сидели в его кабинете и через стетоскоп слушали радио, когда произошло нечто неожиданное и из ряда вон выходящее — явилась пациентка! Явно расстроенная и взволнованная. Эдди напустил на себя торжественности, и, насколько я мог судить, не поддельной. Я так и остался на краешке стула, а женщина что-то бормотала.

— Доктор очень болен, — перевел мне Эдди и от себя добавил: — Не исключено, что умирает. — Он задержал на мне взгляд, чтобы мне не показалось, будто он улыбается.

Мы втроем погрузились в машину и с головокружительной скоростью понеслись к дому врача. А когда прибыли на место, услышали душераздирающий вой.

— Поздно. Он скончался, — проговорил Эдди.

— Откуда ты знаешь?

— Слышишь причитания?

Он был прав: вой говорил сам за себя. Эдди заглушил мотор, взял медицинский саквояж и пригладил ладонью волосы.

— Но если он умер, что ты собираешься там делать?

— Объявить, что он умер.

— Мне кажется, бьющий нам в уши кошмарный вой уже справился с этой задачей.

— Даже в таких отдаленных деревушках, как наша, действуют определенные правила. Мертвеца необходимо объявить мертвым. — Эдди зашагал к дому, я вздохнул и направился вслед за ним и женщиной.

У кровати почившего доктора собралось с дюжину людей — пришли то ли оплакать покойного, то ли раньше — понаблюдать, как он умирает. Доктор, который еще несколько дней назад носился на мотоцикле, лежал без движения. Недавно я позавидовал его телосложению, но теперь он словно сдулся. Казалось, кто-то с мощным пылесосом забрался к нему внутрь и высосал все, что там было: сердце, грудную клетку, позвоночник. О нем никто бы даже не сказал «кожа да кости» — осталась одна кожа.

Я покосился на Эдди — у него был невинный вид искреннего человека, что, как я решил, далось ему непросто, учитывая, какие мерзкие мысли лезли ему в голову. Сельский доктор умер, теперь все должно решиться между ним и молодым врачом. Я видел, как шел его мыслительный процесс. Главное, не перегнуть палку, доказывая, что его конкурент ничего не соображает в медицине. Эдди распрямился, готовый склонять плакальщиков на свою сторону. Это был его первый выход в роли врача.

С ним говорили тихими голосами, и когда он повернулся ко мне, я заметил в нем признаки помешательства, жестокости, бесстыдства и непорядочности. Поразительное сочетание, которое можно заметить на лице человека в определенное время дня. Эдди отвел меня в сторону и объяснил, что ученик находился в момент смерти у постели наставника и успел объявить его мертвым.

— Не терял времени, гаденыш! — прошипел он.

— Где молодой врач?

— Отправился домой, в постель. Сам тоже явно болен. — На этот раз Эдди не смог скрыть радости. Он спросил, где находится дом ученика, и поехал в ту сторону — как я догадался, лечить больного, насколько возможно небрежнее и нерадивее.

Быстро ведя машину, он успевал репетировать перед зеркалом заднего вида самую приветливую из своих улыбок, что означало: он будет безжалостен.

Молодой врач жил один в хижине высоко в горах. Эдди бросился туда с ходу, мне же потребовалась вся моя воля, чтобы переступить порог. Когда я оказался в комнате, Эдди уже склонялся над больным. Тот лежал на кровати одетым.

— Как он? — спросил я.

Эдди, словно исполняя победный танец, обошел вокруг кровати.

— Похоже, не выкарабкается.

— Что с ним?

— Точно не знаю. Какой-то вирус, но неизвестного вида. Понятия не имею, как его лечить.

— Если от этого умер старый врач, теперь заболел молодой, то это может быть заразным. Я сматываюсь. — Прикрыв рот, я направился к двери.

— Вряд ли.

— Как ты определил, если понятия не имеешь, что это такое?

— Вероятно, кто-то заполз к ним внутрь и отложил там яйца.

— Отвратительно!

— Или они вместе что-то съели. Думаю, тебе не о чем волноваться.

— Я сам буду решать, когда мне волноваться, а когда нет. — С этими словами я вышел на воздух.

Молодой врач умер через два дня. Все это время Эдди находился у его постели. Несмотря на его утверждения, что вирус не заразен, я отказался входить в камеру смертника и о моменте переселения несостоявшегося медика в мир иной узнал по тому же душераздирающему вою, эхом прокатившемуся по всей деревне. Честно говоря, процедура оплакивания вызывала у меня некоторый скепсис, но потом я решил, что это такая же национальная причуда, как тайские улыбки. Не бесконтрольное горе, а демонстрация бесконтрольного горя — что совершенно иная вещь.

Вот так Эдди стал сельским доктором. Получил то, что хотел, но это его не смягчило. Я ошибался, если на это надеялся. А Эдди ошибался, если думал, что производство его во врачи автоматически расположит к нему селян. Мы стучали в двери, многие захлопывали их перед носом Эдди. Люди решили, что он сглазил обоих врачей, наслал чуму на их дома. На него смотрели как на осквернителя могил. Что мы ни делали, наши старания ни к чему не привели. Да и народ здесь, судя по всему, никогда не болел.