— Похоже, у вас есть очень надежный друг, — вставил психиатр.

— Что вы об этом знаете? — взорвался отец.

Довольно трепотни, подумал я, подошел вплотную к отцу и снова попытался прошептать ему на ухо:

— Папа, мне надо, чтобы ты отсюда выбрался. Меня засадили в приют. — Он не ответил и занялся последним в книге лабиринтом. — Там опасно. Некоторые ребята заглядываются на меня, — солгал я.

Отец промолчал, только поморщился, но не на мою неприглядную ложь, а потому, что не поддавалась задачка.

— Мартин, — пропел психиатр, — почему вы не хотите посмотреть на своего сына?

— Я знаю, как он выглядит, — отрезал отец.

Не вызывало сомнений: мучительная посредственность врача действовала на него удушающе. Психиатр забрел в грязных сапогах в темные области его сознания и, ничего не понимая, вытаптывал все, что попадало под ноги. А отец хотел, чтобы им занимались Фрейд или Юнг, но его потерявший ориентиры мозг не находил подтверждений, что в этом государственном загоне для людей прозябал непризнанный гений.

Он все еще бился над последним лабиринтом. Карандаш блуждал по странице, но каждый раз забредал в тупик.

— Что за черт? — Он так громко скрипел зубами, что даже нам было слышно.

— Мартин, отложите книгу и поговорите с сыном.

— Заткнись! — Отец внезапно вскочил с кровати и топнул ногой. Схватил стул и поднял его над головой. Он тяжело дышал, все его тело сотрясалось. — Немедленно выпустите меня отсюда! — кричал он, размахивая стулом над головой.

— Опустите стул! — повысил голос доктор Грег. — Джаспер, не бойся.

— Я не боюсь, — ответил я, хотя на самом деле немного боялся. — Папа! — повернулся я к отцу. — Не сходи с ума!

В этот момент, как обычно случается в кино, подошло подкрепление. В палату вбежал дюжий дежурный, сгреб отца и толкнул на стол. Другой выпихнул меня в коридор, но я мог наблюдать за отцом через маленькое окошко в двери. Дежурные прижали его к столу, и один из них воткнул в его руку иглу. Отец отбивался и кричал — что бы там ни текло из шприца, моментального действия оно не оказывало. Вздрюченный метаболизм отца не спешил реагировать, уж слишком он был наэлектризован в своем возбуждении. Затем один из дежурных загородил от меня отцовское лицо, и я подумал, что, когда наступит апокалипсис, передо мной наверняка возникнет некто с высоким чубом на голове. Наконец дежурный отодвинулся, и я увидел, что отец обмяк, стал сонным и впадает в психическую двойственность. Еще пара спазмов, и он обрел блаженство. Доктор Грег вышел со мной поговорить. Его лицо вспотело и раскраснелось, в глубине глаз появилось веселое оживление, словно он говорил себе: «Вот вам, пожалуйста!»

— Вы не можете его здесь держать! — закричал я.

— Еще как можем.

Он показал мне некий документ. В нем было много профессиональной муры. Ничего из нее я понять не мог. Все в этом документе необыкновенно утомляло. Даже шрифт навевал скуку.

— Что требуется, чтобы вытащить его отсюда?

— Необходимо, чтобы началось улучшение.

— Черт! А точнее нельзя?

— Надо, чтобы он стал уравновешеннее. Мы должны быть уверены, что он не повредит ни себе, ни тебе, ни другим.

— И как вы рассчитываете этого добиться? Уточните.

— Буду пытаться его разговорить. И поддерживать лекарствами его стабильность.

— Похоже, на это потребуется много времени.

— Выздоровление не произойдет за одну ночь.

— А когда? По вашим оценкам?

— Не могу сказать, Джаспер. Через полгода. Через год. Через два года. Взгляни на своего отца — он дошел до точки.

— А что делать мне? Жить в этом проклятом государственном приюте?

— Неужели у тебя нет родственников, которые могли бы о тебе позаботиться?

— Нет.

— Дяди и тети?

— Умерли.

— Бабушки и дедушки?

— Умерли, умерли! Все до единого умерли.

— Мне жаль, Джаспер, но такие вещи быстро не исправить.

— Надо!

— Не вижу способов.

— Потому что вы — идиот! — закричал я, бросился по коридору и нигде не задержался, чтобы обдумать, что означают раздающиеся вокруг стенания. В приемном покое миссис Френч, как человек, который не любит, если его оставляют одного с собственными мыслями, старательно рассматривала ногти. Ногти служили выходом. Я оставил ее с ними и тихонько прокрался к лифту. А по пути вниз думал о людях, которые высокопарно называли себя безумцами, и желал им самого, самого, самого большого невезения.

Автобус повез меня домой. Другие пассажиры выглядели такими же усталыми и опустошенными, как я. По дороге я размышлял над своей проблемой: больница, вместо того чтобы восстановить здоровье отца, ускорит распад его тела, разума и духа. Чтобы выздороветь, отцу необходимо выбраться из больницы, но чтобы оттуда выбраться, ему надо выздороветь. Помочь ему выздороветь я мог единственным способом — надо было точно узнать, от чего он заболел, и определить средства, благодаря которым он превратил себя в развалину.