Но вдруг Мудрик толкнулся о кровать, неверное движение — и одна из бутылок с треском разбивается об пол. Возникает аромат коньяка, каким меня угощала Ланская. Мудрик сконфужен. Он смотрит на Антонину и виновато бормочет:

— Ломанул дров... Зато там сработал школьно, все в яблочко...

— Старшина Мудрик! — как-то по-особенному, по-военному произносит Сухохлебов. И есть в его интонации что-то такое, от чего Мудрик подтягивается и берет руки по швам.

— Слушаю, товарищ полковник.

— Ступайте отдыхать.— Он произносит это тихо, дружелюбно, но Мудрик ставит на тумбочку уцелевшую бутылку, будто выполняя команду «шагом марш», покорно шагает к выходу. Уже из-за двери мы слышим его осторожное «фю-фю — фью-у-у!» — и Антонина уже бежит мимо, накидывая пальто.

Сухохлебов останавливает ее:

— Антон, посмотрите за ним. Не давайте ему пить. — Будет сделано, товарищ полковник, — отвечает та и посвистывает: — Фю-фю — фью-у!

Ребята, конечно, не спали и даже не притворялись спящими.

— Что это с ним, отчего он такой? — спрашивает Домка.

— Не знаю, сынок. Спи... Выпил, наверное.

— Не, что-то еще.

— Ладно, ладно, не мешай мне спать.

И вдруг Сталька огорошивает меня вопросом:

— Ма, а кто лучше — Мудрик или дядя Вася?

— Молчи, не мешай спать.

— А я не мешаю, ты все равно не спишь. Я вижу.

— Скверная девчонка, вот встану и отшлепаю тебя.

— Не отшлепаешь... Дядя Вася говорит: раз ты сердишься, значит, ты не прав...

Вот ночка - то! Соскочила с кровати, босая побежала до нашей аптечки, достала таблетку веронала. Когда я вернулась, Сталька уже спала.

20

И действительно, ночка! Не успел веронал сделать свое дело, как кто-то затряс меня за плечо. Мария Григорьевна. Она в нижней рубашке. Седые космы свисают на лицо. Я никогда не видела нашу аккуратную сестру-хозяйку такой растрепанной и взволнованной.

— Вера Николаевна, немцы!

Я мгновенно вскочила. Стала одеваться. Из-за шкафов доносились возбужденные голоса. Ну что ж, должно быть, пришел мой час. Посмотрела на ребят. Хоть бы их не коснулось. Сталька чего-то заурчала, обхватила ручонкой мою шею. Домик таращил сонные глаза.

— Кто там, ма?

— Если что, если меня... Ты мальчик большой, понимаешь... Идите к деду... Слышишь, сейчас же к деду...

— Вера Николаевна, поскорее,— злятся.

И действительно, чей-то знакомый голос, чей — я сразу не поняла, произнес:

— Доктор Трешникова.

Спокойно, Верка, спокойно! С ними ведь как с душевнобольными: как можно уверенней и спокойней, что бы они ни говорили, что бы ни делали. У выхода натолкнулась на этого фон Шонеберга.

— Доктор Трешникова, ваши соотечественники совершили гнусное преступление,— отчеканил он на своем дистиллированном и потому противном, как дистиллированная кода, русском языке.— Злоумышленник, проливший в эту праздничную ночь благородную нордическую кровь, будет отыскан и наказан со всей строгостью...

Что происходит? Полно офицеров. Носилки. Кто-то на них лежит, прикрытый чистейшей простыней. У носилок Толстолобик. Шонеберг — человек с подбородком, прячущимся в воротнике мундира, сверкая толстым пенсне, отстукивает фразу за фразой:

— Из-за происков мирового еврейства пострадала прекрасная русская женщина. Германские врачи оказали ей помощь. Примите ее на дальнейшее лечение.

Инстинкт врача, должно быть, все-таки сильнее страха. Я бросаюсь к носилкам. Поднимаю простыню. Ланская! Ее красивая голова как бы погружена в тюрбан бинтов. Прическа рассыпалась. Толстая светлая коса, переброшенная из-за плеча, лежит на груди. Лицо, глаза, губы хранят явные следы грима.

— Что с ней? — спрашиваю у Толстолобика. Он не слышит или не понимает.

— Она ранена осколками гранаты. Эти звери, эти фанатики...— вмешивается Шонеберг.

— Ее осматривал опытный врач?

— О да, конечно, ей оказана квалифицированная помощь.

— Менять повязку не надо? — спрашиваю я у Толстолобика и требую у этого «фона»: — Да переведите же, это чисто медицинский вопрос.

— Мне незачем быть переводчиком. Я магистр медицины,— отвечает тот и, презрительно покривив свои яркие губы, снимает и тотчас же сажает на нос свое пенсне.— Да, фрау Ланской оказана квалифицированная помощь, но дальнейшее попечение о ней, к нашему великому сожалению, мы вынуждены передать вам. Мы не имеем права держать в военном госпитале штатских лиц, да еще неарийского происхождения. Могу я узнать, почему вы задали свой вопрос о повязке?

— Отличные бинты. У нас таких нет. Мы стираем бинты и вату по нескольку раз.

— Ах, вон как!

Он приказывает что-то солдату или санитару,— словом, одному из тех, кто внес больную. Тот исчез в дверях и вернулся с толстой санитарной сумкой.

Раненая, еще находившаяся в наркотическом забытьи, тихо постанывала. Надо привести ее в себя, осмотреть. Но не сейчас, не при всех. Хоть бы убрались они поскорее. А они, как назло, позабыв и о раненой и о нас, возбужденно болтают, что-то рассказывают, перебивая и не слушая друг друга. Набираюсь храбрости и довольно решительно говорю Шонебергу: