– Восьмого года, разбирай ложки!

Прыгаютъ съ воли за городьбу, бгутъ подъ шесты. Густыми, солдатскими, голосами поютъ молитву подъ небомъ.

– Лапша у нихъ… Говядиной кормятъ!

– Каша блая… Будто макароны, въ шаечкахъ-то…

Заборъ закрытъ головами, платками. Бабы пытливо высматриваютъ, что тамъ дятъ. дятъ хорошо. Валитъ густой паръ отъ столовъ, и до луговинки несетъ по втру духомъ солдатскаго варева - лаврового листа и гвоздики. И сотни воронъ и галокъ сидятъ на крышахъ казармъ и тоже поглядываютъ на столы.

– Отмнили пока. Насъ, крестовыхъ, посл, черезъ недлю… - говоритъ хмуро бородатый ополченецъ баб.
– Вотъ какое дло…

Стоитъ у своей телги и смотритъ на свои сапоги, и не разберёшь - доволенъ или недоволенъ.

– Слава теб, Господи… Да садись ты, подемъ… - отвчаетъ баба, дергая его за рукавъ и подбирая вожжи.
– Да садись ты!

И видно по всему въ ней, какъ ей хочется скорй увезти его.

Двигаются телги, выбираются изъ рядовъ. Какъ-будто посвтлли лица на этихъ телгахъ. Картузы лише задраны и показываютъ наколотыя кокарды. Это отпущенные на побывку, на нсколько дней, - домой.

Уже два позда отошли. Куда - не знаетъ никто. Знаютъ только, что порядокъ большой.

Обступили жадно маленькаго кондуктора, съ испитымъ лицомъ, въ шинели съ отстегнутымъ хлястикомъ. Слушаютъ, наваливаясь на плечи.

– Скрозь гонимъ… по десятку поздовъ въ ночь. Такъ работаемъ… прямо, гономъ. Начальство само удивляется, откуда что! Насыпемъ туда наро-ду! Нтъ, насъ не берутъ. Немыслимое дло безъ насъ…

Съ втромъ доноситъ отъ станцiи вскрикивающiе гудки и рожки. На глинистой насыпи, за выгономъ, вывёртывается длинный-длинный товарный поздъ.

– Вся Россiя зашевелилась…

– Ночью антиреллiя прошла… сто вагоновъ!

– Сто-о ваго-новъ!

– Всё въ одну сторону жаримъ, не подгадимъ… - говоритъ кондукторъ; и гордо поднята его маленькая голова въ смятой, облзлой фуражк, и глаза болзненно-лихорадочно блестятъ. Видно, что только смнился, что давно не спалъ, а хочется ему быть на людяхъ.

Ни ругани, ни псни, - необычный видъ многолюднаго русскаго базара. Казёнки закрыты.

Уже полнымъ-полно въ вагон, а телги все прутъ и прутъ. Сколько ихъ! И долгiя зелёныя дроги въ пару коней, - это съ блорусскихъ хуторовъ, съ новыхъ мстъ, блые хохлы изъ далекой Подолiи, осдающiе на калужскихъ поляхъ. Коренастые, высокiе мужики, съ мягкимъ говоромъ и ласковыми глазами.

– Хохла-то понахало!

– Баба у ихъ мелкая, а сами ничего… И лошади добрыя.

Хуторяне съ Каменецъ-Подольска жмутся въ свою кучку, говорятъ «путаными словами», и присматриваются къ нимъ досел невидавшiе ихъ.

И у хохловъ на картузахъ кокарды. И такъ же хохлы крестятся, когда проносятъ покойника на кладбище за выгономъ, и головы у нихъ точь-въ-точь, какъ у калужанъ, подрубленныя съ затылка. Только коричневыя куртки, подъ бобрикъ, да вышитыя по вороту кой у кого блыя рубахи.

– И вы?

– И я.

Это знакомый часовщикъ, еврей. Еще недавно онъ мирно сидлъ за своимъ столикомъ передъ единственнымъ окошкомъ своего магазина-жилища. Осматривалъ мои остановившiеся часы, вставивъ въ глазъ чёрный стаканчикъ-лупу. Теперь и онъ съ кокардой. А онъ какъ? Онъ одинъ здсь, въ тысячной толп. Нтъ, онъ вымазанъ тмъ же миромъ, какъ и они. А онъ одинъ здсь. Здсь только четыре семьи евреевъ. Взятъ еще докторъ.

– Ну, какъ?

– Ничего. Брата тоже должны потребовать… Онъ на лсопильномъ завод, только въ другомъ узд. Съ братомъ бы попасть, въ однинъ полкъ!

Онъ оглядывается на толпу, оправляетъ шляпу, на которой такъ неуютно торчитъ кокарда. Да, онъ одинокъ. Лучше бы ему съ братомъ.

– Здравствуйте, - говоритъ ему кондукторъ; онъ ещё не ушелъ.
– А часики-то мои какъ же? Говорятъ, въ ночь нашу бригаду отправляютъ на границу. И вы, стало быть?..
– замчаетъ у него кокарду.

– Запасной, такъ и я… - говоритъ часовщикъ, и лицо у него вдумчиво-озабоченное.
– Ваши часы… - онъ что-то соображаетъ, старается вспомнить.
– Да, да… съ эмалевой крышечкой? Часы готовы… Посл обда заходите.

– Такъ, такъ… - говоритъ кондукторъ, всматриваясь въ кокарду.
– Вотъ спасибо, спасибо. Сталоть и вы… Плохо будетъ публик безъ васъ. У Ивана Петровича по биллiарду выходитъ, а на часы онъ не годится… Онъ мн лтось ка-кiе часы изгадилъ!

Подъ берёзами одиноко сидитъ старуха, повязанная до глазъ. Крутитъ соломинку на колняхъ. За ней свсилась блая голова лошади и дремлетъ, опустивъ сдыя рсницы. Отсюда я опть вижу часовщика. Онъ всё ещё стоитъ, рыжеватый, высокiй, и оглядываетъ толпу. Чего-то ждетъ.