Шрифт:
Сзади напираютъ сильнй, переднiе совсмъ вылзли съ лошадьми, разстроили длинные ряды круповъ.
– Тише!
– кричитъ полковникъ, приподымаясь.
– Полицiя, держать порядокъ!
Стоитъ передъ столомъ высокiй мужикъ съ чахоточнымъ лицомъ, глаза въ красныхъ кругахъ, запавшiе, щёки втянулись подъ скулы, борода рденькая, сивая; держитъ въ кулак картузъ, козырькомъ стучитъ себя по груди; говоритъ глухо, чуть слышно. Его лошадь, чалая, низенькая, съ прорзанными ушами, взята. Прiемщикъ ввернулъ ей въ гриву значокъ.
– Говори громче!
– нетерпливо кричитъ полковникъ, наваливается на столъ и прикладываетъ ладонь къ уху: - недоволенъ, что-ли?
– Мы ничего… - глухо, точно икая, говоритъ мужикъ, - такой законъ, всмъ надо. А вотъ это… какъ нашъ старшина клячу привелъ мненую, а дома у его буланыхъ пара… Это негодится! У государства вс равны!
Елкинскiй старшина, Ворочулинъ…
Гудятъ, напираютъ.
– Тише!
– кричитъ полковникъ, стучитъ кулакомъ.
– Полицiя, старшину сюда!
– Старшину-у! Ворочулина, старшину!
Голоса ищутъ по всей площади, нащупываютъ. Нашли.
– Идее-отъ!.. голову лысую несетъ…
Старшина идетъ, опустивъ голову, безъ картуза, срый съ лица, еще боле срый отъ чёрной бороды скребочкомъ, въ срой поддевк лавочника. За нимъ зелёно-блдный урядникъ, отыскивающiй трусливыми глазами сидящаго съ края стола исправника. Весь столъ разсматриваетъ старшину въ упоръ, въ угрожающей тишин.
– Ло-шади есть… бу-ланыя?!
– пронизывая взглядомъ и отдляя слова, спрашиваетъ полковникъ и счетъ ладонью.
Старшина силится подобрать прыгающiя помертвлыя губы, - вотъ-вотъ упадетъ: кружится у него голова. А сотни глазъ накаливаютъ ему спину, жгутъ.
– Такъ точно, есть, ваше высокоблагородiе… простите… - чуть слышно бормочетъ старшина, глядя въ картузъ, точно видитъ тамъ жуткую свою участь.
– Телеграфировать губернатору!
– бросаетъ полковникъ въ сторону поднявшагося исправника.
– Подлеца подъ арестъ, лошадей отобрать!
Пшелъ!!
И по всей тысячеголовой площади, переливаясь въ углы, отдается единый, глубокiй, довольный вздохъ:
– А-а-а…
И надолго по чайнымъ и трактирамъ и потомъ по всему узду и по губернiи пойдетъ тысячеустый говоръ о старшин, мошенник-старшин, пар буланыхъ и справедливомъ полковник.
Льётъ дождь. Наскоро поставили рейки и натянули холстъ надъ комиссiей. Сильнй и сильнй льётъ дождь. Поливаетъ тысячи мужиковъ, тысячи лошадей. Валитъ острый паръ съ обтянувшихся подъ дождёмъ глянцовитыхъ хребтовъ и круповъ. Сила какая ихъ! И правъ былъ мужикъ, остановившiйся съ верёвочной обротью на перекрестк и выкрикнувшiй, поглядвъ на концы:
– Кольки жъ у насъ силы-то лошадиной, мать ты моя-а!..
__________
Ночью, поздъ за поздомъ, тронулась эта сила въ невдомое.
Храпли и бились кони, упорно не желая входить по зыбкимъ мосткамъ въ темныя дыры вагоновъ, боясь темноты, боясь безпокойныхъ фонарей и тревожнаго блеска желза. Съ завязанными глазами, заносясь и вскидываясь, бомбами влетали иные кони въ вагонъ, оскаливая зубы, стараясь сбить втягивавшихъ ихъ привычныхъ, лихихъ драгунъ, позванивающихъ шпорами. Глухо стучали въ настилъ вагона, ржали и заскались. Вопросительно вглядываясь, тихо-покорно входили трудовыя, бывалыя. Ведутъ - надо итти.
И часто разсказывали потомъ и вспоминали хозяева, какъ ихъ лошади плакали. Плакали и иные хозяева: привыкли, жалко.
РАЗВЯЗА
Каждый вечеръ бабка Настасья заноситъ въ усадьбу молоко изъ деревни. Приходитъ она съ невсткой, придурковатой Марьей, становится на порожк кухни и начинаетъ монотонную старушечью воркотню. Она сухая, сгорбленная, совсмъ маленькая, и не врится, что когда-то была высокая и такая, что, бывало, никто не пройдетъ, не взглянувъ, когда была двкой. Такъ заляпала и забила её суровая жизнь. Голосъ у ней разбитый, напоминающiй звяканье треснувшаго горшка: по груди били; едва-едва видитъ свтъ блый: по голов били и много плакала. Невстка ея не придурковата, какой её считаютъ: запугана она, и пугливая душа ея гд-то бродитъ - вн жизни. Она больше молчитъ, крутитъ пальцами и глядитъ въ землю.
Разсказывала какъ-то бабка Настасья про свою судьбу:
– …Ужъ какъ, бывало, мытарилъ поконикъ… и-и-и! Лошадь ни лошадь, - что ему подъ руку только попало, - все ташшилъ. А вино его такъ. И чмъ-чмъ не билъ! одной печкой только не билъ. Вотъ и Василья весь въ его вышелъ, озорникъ. По длу - цны нтъ, кровельшшикомъ онъ.
Отчаяннй его не найти, очень отчаянный… По колокольнямъ вотъ, по трубамъ… на высоту самый дерзкiй, ничего не боится. Выше птицы завьётся, хоть и пьяный. А какъ на землю ступилъ - на глаза ему не попадайся, не дай Богъ. Передъ самой Пасхой корову нашу свелъ, замокъ сбилъ… А корова-то какая была! За сорокъ рублей въ город продалъ, деньги пропилъ. Все ташшилъ и ташшилъ, въ покойника. А скажешь чего, - сейчасъ на кулаки! «Я васъ кормлю!» А?! Кормлю… Живой порошинки отродясь не видывали. Ну, да и терпнья не станетъ, сердца не уймешь… Скажешь, бывало, - прости, Господи: «хоть бы въ Сибирь тебя, каторжника, угнали! Развязалъ бы ты насъ, чёрная твоя доля!» На Марь мста живого не найти, какъ за её примется. Только и вздохнемъ, какъ въ Москву удетъ. А заявится - сейчасъ за Марью.
– «Баба игд?» - Сейчасъ въ Лобачево, за ей… домой волочитъ. Тамъ не даютъ, онъ сейчасъ живо отобьетъ и опять. Такой-то отчаянный! Хочь и сынъ родной, а прямо скажу, - только бы Господь послалъ развязу…