– А у нас коровы-то с чирышек доятся, – как бы про себя проговорила Анчурка и кинулась на Шлёнку: – Шлёнка! Ты что, пес, коров плохо кормишь? Не доятся коровы. Завалится на сеновал и лежит, как боров.

– А мне-то что? Мне-то больше всех надо? Я вон Штыркину сто раз говорил: сена нет, кормов нет, а он – «как-нибудь». Это как это – без кормов коров как-нибудь накормить?

– Зря орешь! – закричал Штыркин. – Я б рад, да ведь лошадей не давали. Оно, сено-то, у нас где? Семь верст. На себе, что ль, мне его перевезти?

– Вот эдак и потянется нитка, – с восхищением завершил спор Давыдка. – Ты, Анчурка, будешь охотиться за молоком – бить по шее Шлёнку, чтоб он кормил хорошенько коров, а Шлёнка – Штыркина, чтоб корма доставлял, а Штыркин – конюхов, чтоб лошадей давали… Вот и завертится все, как мельница.

– А ты сколько будешь огребать, заведующий? – спросил его Штыркин.

– Ну, ты меня этим не собьешь, – огрызнулся Давыдка. – Ты вон гляди – штаны у тебя из чего? Мешки-то из склада улыбнулись. Куда улыбнулись?

Перебранки между Давыдкой и Штыркиным как будто никто и не замечал: все тянулись к приказам, каждому хотелось знать, сколько именно он заработает там, куда его пошлют. Узнав о расценке, коммунары отходили в сторону и, точно на базаре, соображая – купить или не купить, тихо шевелили губами, делали сосредоточенные, упрямые лица.

Кирилл выглянул в окно.

– Это лафа, – услышал он голос Шлёнки.

– Что лафа? – спросил Давыдка, гляди на Шлёнку с великой ненавистью.

– Это лафа, мол… денежки там и столовая: ешь, не хочу.

– Лафа ли? Ты поди под кустом поскули: прошла коту масленица.

И еще долго толпились коммунары около приказа. Они ждали, что к ним выйдет Кирилл. Они еще разок перетолкуют с ним, возьмут с него поруку. Кто-то из них припомнил и то, как зимой Кирилл спас плотину на мельнице. Тогда плотину непременно ледоходом разнесло бы вдребезги. Но вот пришел Кирилл – и плотину спасли… и вот теперь он пришел. Хорошо это. Но с ним надо непременно потолковать, взять с него поруку… А то ведь…

– Ведь табак курит каждый, – обратился к Шлёнке Петр, – курить каждому охота, а гривенника на табак и нет. Ходишь, просишь-просишь, да и плюнешь. А то так: родня к тебе придет, а тебе и на стол подать нечего… Сиротинушки, говорят они, сиротинушками живете, как у мачехи.

– Ага, я и говорю – теперь лафа. Давыдка, а как гости когда придут?

– Веди в столовую.

– За так?

– Натакали уж. Хватит. Ну, мне надо семь баб в столовую. Бабы, кто мастерицы стряпать? Полтина в день, – закончил Давыдка свою информацию и ушел в контору.

– Это с Кириллом-то Сенафонтычем надо бы покалякать. Я, граждане… – вскрикнул Шлёнка и осекся. – Я за это… денежки нам чтоб на руку. Кирилла Сенафонтыча сюда… Перетолковать.

Но Кирилл к ним не вышел. Они видели, как он, взяв под руку Богданова, долго ходил по полю, о чем-то беседовал с агрономом. Затем они оба скрылись за кустарником в болотах.

Анчурка сбегала туда, хотела подсмотреть и подслушать, вернулась, сообщила:

– В болото по колено залезли и хотят нас продать.

– Эко сморозила! Нашла, чего сказать. Чада невразумительная, – ошарашил ее Штыркин и повернулся к остальным. – Ну, давайте попробуем, что ль… Не придет, видно, к нам новый правитель.

Он сошел вниз к Вонючему затону, поймал первую дохлую сельдь. Сельдь, скользкая, липкая, развалилась еще до того, как он положил ее в корзину.

– Фу-фу, каша! – он брезгливо сморщился и крикнул: – Чего стоите и ждете, бары-господа? Один всю гниль заберу… – и, не дожидаясь ответа, зачерпнул ведром сельдь, вывалил ее в корзину. – Пошло. Обвыкнется. Вали, Иван, – и подбодряя себя выкриками, он в течение нескольких минут наполнил корзину дохлой рыбой, затем вместе с Николаем Пырякиным они поставили ее на весы.

– Пять пудов, – сообщил Николай.

– Четвертак есть, – подхватил Штыркин, – за пяток минут четвертак, – тише добавил он и, видя, как коммунары дрогнули и потянулись к берегу, упрекнул себя: «Пес меня угораздил, чего кричу? Я ж один всю рыбу выкину… пускай сидят». И нарочито брезгливо добавил: – Под ногами вроде мертвец… После такой работки с неделю есть не будешь… Так вот раз, старики рассказывали, во время турецкой войны офицерика одного заставили роту солдат провести через долину одну… в долине той чума людей косила с маху… Кто ни поведет солдат, сам там останется… А солдат провести надо было позарез… Ну, и заставили молодого офицерика – он хвастун был большой.