И вот теперь Стеша бежала к нему, к Иосифу. Зачем? Да так. Хотя бы затем, чтобы сказать, что Кирилл Ждаркин для нее не чужой, что ей и Иосифу уже нельзя будет теперь встречаться по вечерам. Может, что случится, и тогда Иосифу будет нехорошо… Но вот рыбак поет. Ах, если бы он замолчал!..

…По берегу Волги, освещенный предутренними зарницами, идет человек. Он идет тихо, медленно, что-то насвистывает и ногой толкает в воду отшлифованную гальку. Он остановился и прислушался к песне рыбака.

— Вот я закинул сети, и сети мои не пойдут ко дну, не запутаются в корягах: ты сети мои придерживаешь своими белыми руками, — повторил он слова за рыбаком.

— Иосиф!.. Арнольдов! — крикнула Стеша и пошла ему навстречу — смело и дерзко, так, как будто они не в первый раз встречались тут на берегу. — Не спите?

— Нет. Ты слушай, Стеша, как поет рыбак. — Он взял ее за руку и долго слушал рыбака… и ее другая рука, помимо ее воли, поднялась и легла ему на плечо.

Из-за Волги бежал, накатывался лазоревый день.

Сизая плотная и устойчивая машина, легко скользя, носилась по полям, сворачивала к березовым опушкам, влетала в старый дубовый парк, выныривала из луговинных долин и все металась, металась, будто не находя себе места. И вдруг она остановилась — резко, со всего разбегу. Она остановилась на какую-то секунду и тут же сорвалась, подпрыгнула и понеслась прочь, утопая в облаке пыли.

— Все, — сказал Кирилл. — Жарь… жарь! — крикнул он шоферу.

Небольшой пригорок, а на пригорке — Стеша и Арнольдов навсегда остались в памяти Кирилла.

— Лошадь! Жеребца! — сказал он, когда машина ворвалась в заводской двор. — На конюшню!

— Может, домой? — посоветовал шофер. — А то вид же у вас…

Вскочив в седло, Кирилл со всей силой всадил каблуки в бока рыжему жеребцу. Жеребец рванулся и понесся туда, куда вели его удила.

— На реку! На реку, рыжий!.. — И Кирилл еще раз всадил каблуки в бока Угрюму.

Конь обезумел. С храпом он вынес Кирилла в гору и утоптанными тропами, разнося гуд копыт по лесу, помчался в низину, туда, к реке, к тому обрыву, с которого он не раз прыгал в воду. Подскочив к обрыву, он замялся, очевидно ожидая, вот сейчас хозяин освободит его от седла, но Кирилл снова всадил каблуки ему в бока, снова рванул уздечку:

— Марш-марш, рыжий!

Конь взвился… Над рекой поднялся столб хрустальных брызг, и река поглотила Кирилла и коня.

Прыжок в реку с обрыва был безумен и глуп — это хорошо понимал Кирилл. Но ему надо было выбросить из себя «скверну», ибо она не давала ему покоя. Да и вряд ли о чем он думал в эти минуты.

Рыжий жеребец сломал передние ноги, а Кирилл разбил грудь и пришел в себя уже на противоположном берегу реки, когда мертвый конь всплыл на поверхность и, вздутый, крутился, зацепившись хвостом за куст.

— Ну, прощай, рыжий! — Кирилл через силу поднялся и, махнув рукой коню, пошел в гору. «Ясно, меня за такие дела не похвалят. Ну, скажу — нечаянно… Угрюма жалко. Эх, рыжий!..»

Придя домой, он снял рубашку, посмотрел в зеркало — грудь покрылась сплошным синяком.

— Эко грохнулся, — сказал он. — Теперь придется отлеживаться дома.

И на несколько дней слег в постель.

На заводе все всполошились. Рабочие слали ему коллективные письма. Даже нарком тяжелой промышленности прислал телеграмму, в которой журил за неосторожность, советовал полежать в постели и спрашивал: «Может, вам нужен хороший врач? Вы не стесняйтесь. Аэропланы у нас есть. Быстро доставим. А работать подождите». Кирилл ответил: «Голова у меня не потревожена, работать могу. За врача спасибо и за телеграмму спасибо». Потом к Кириллу пришла делегация пионеров, а с ней и Аннушка. Аннушка сторонилась, что-то все нашептывала вожатому. Вожатый вышел вперед и отрапортовал:

— Мы, пионеры, на своем слете вынесли… — Он сбился и заговорил просто: — Дядя Кирилл, ты больше на лошадь не садись.

— Не сяду. Никак не сяду, — дал слово Кирилл. — А ты, Аннушка, чего там шепчешь?

— А чтобы тебя пробрали — вот чего. — Она села на кровать, дотронулась до груди Кирилла и спросила: — Больно?… Ну, вот видишь…

К вечеру пришла и Феня. Она по глазам Кирилла догадалась, что прыжок не случайный.

— Зря, — тихо сказала она.