А Никита действовал:

— Тут, как на пустыре, — сказал. он и пошел в первые ряды.

Как только он приблизился к столу, его подхватил под руку Сергей Петрович Сивашев и повел к Сталину:

— Товарищ Сталин, — сказал он. — Вот наш мастер земли — Никита Семеныч Гурьянов.

Сталин быстро встал и, пристально, чуть задрав левую бровь, всматриваясь в Никиту, проговорил:

— А-а-а. Знаю. Никита Семенович? — Он пожал Никите руку и, не видя свободного стула, подал свой. — Садитесь, пожалуйста.

Никита ни такой встречи, ни того, что Сталин уступит ему стул, ни вообще, что вот сию же минуту встретится со Сталиным, — Никита ничего такого не ждал и в первую минуту совсем было растерялся, но Сталин еще раз сказал:

— Садитесь, садитесь, — и чуть не силой усадил его.

— Чай, я… Чай, я, Иосиф Виссарионович… — Никите трудно было выговорить отчество Сталина, но он всю дорогу твердил его, и теперь вышло хорошо. — Чай, я… я, чай, и постоять могу: у меня ноги-то хожены.

— В ногах правды нет, — сказал Сталин.

— Оно эдак, — согласился Никита и все-таки хотел было встать, но в это время откуда-то кто-то подал второй стул, и Сталин сел рядом с Никитой.

Что происходило в эти часы с Никитой — ему трудно было понять: он говорил и действовал как-то безотчетно, он ясно сознавал и понимал только одно — свое величие, потому что это было просто, это было понятно, хотя до этого Никита об этом и не думал. Он знал, что он работает на колхоз, знал, что колхоз его сила, что колхоз дает ему радость, но то, что его труд ценен для государства, и когда Сталин сел рядом с ним, Никита, выставив вперед свои огромные, заскорузлые руки, сказал:

— Ну, что жа, Иосиф Виссарионович, я сам-сорок смахнул. Вот этими руками.

Сталин еле заметно улыбнулся:

— Ну-у! Сам-сорок? Это хорошо. Один!

— Ну-у! Где одному. С бригадой. — И в следующую секунду Никита уже стал непосредственен и откровенен, как ребенок. — И теперь, пожалуй, награду бы мне за это. А-а-а? А то с чем домой вернусь?

Никита ждал, что Сталин снова еле заметно улыбнется. Но Сталин ответил весьма серьезно:

— Что ж! Заработал! Получить надо. Ныне награда дается за труд. И надо получить. Вон y Михаила Ивановича Калинина.

Тогда Никита засопел и тихо, еле слышно:

— Да ведь награда-то не мне одному нужна… Вы уж меня извините. Я ведь что? Ноготок. А колхоз — рука. У нас голова есть большая — Захар Вавилыч, Стеша Огнева.

— Где она? — спросил Сталин.

— Во-он, — показал Никита на задний ряд. — Епиха Чанцев.

Тут Сталин засмеялся как-то в себя, чтобы не нарушить общего хода собрания, и тихо спросил:

— А вы помирились с товарищем Чанцевым? Слыхал я, зимой вы пошумели с ним из-за навоза…

Никита был крайне удивлен, что Сталин знает и об этом, и в то же время ему стало нехорошо оттого, что история с навозом известна Сталину, и он, чтобы отвести разговор, сказал:

— Ай и его знаете? Епиху? Откуда?

— Сергей Петрович рассказывал, — просто ответил Сталин.

— А-а-а. Он у нас, Епиха, хоть и хроменький, а с башкой. Его бы сюда. У него ноги-то в бездейственном положении, и ему в передвижке запрет положен. А аэроплан бы за ним… — и перепугался Никита: — Что? Может, дорого? Так половину мы колхозом бы внесли. За него внесут.

— Вот это хорошо. Очень. О Чанцеве вы вспомнили. Очень хорошо, — и тут же, повернувшись к какому-то человеку, Сталин сказал: — Пошлите за товарищем Чанцевым аэроплан. Сюда надо доставить. На совещание. — И снова к Никите, всматриваясь куда-то вдаль: — Очень хорошо… В том наша сила: друг другу помогать в борьбе, друг о друге заботиться и славу делить.

Никита, сам пораженный таким оборотом, вскрикнул:

— Ну-у, чай гору народом-то свернули. Балбашиху. Узнали, в горе озеро подземное. И на поле его, воду то есть. С народом. Один человек что? Комар. А когда вместе — слон.

Стеша видела, как Сталин то и дело нагибался к Никите, о чем-то расспрашивал его и, сдерживая смех, очевидно не желая нарушать порядка совещания, крепился, но временами, прикрыв рот рукой, начинал вместе с Никитой хохотать — громко, заразительно.

«Ах, если бы он со мной поговорил», — мечтала в это время Стеша.

И вот Никиту пересадили ближе к Михаилу Ивановичу Калинину. Его о чем-то упрашивают и Сталин и Калинин. Никита качает головой, отнекивается. И вдруг, приподнявшись, он громко заговорил: