– Я полечу на Сахалин, Женя, – сказал он, отводя глаза. – Только попозже, ладно? По работе пока не получается.

«И денег нет, – мелькнуло в голове. – Тысяча долларов билет».

– Разве я об этом… – проговорила она и спросила тем же непонятным тоном: – А почему не получается по работе?

И вдруг, когда Женя еще договаривала свой вопрос, он подумал: а зачем, собственно, ей нужна эта квартира, кто будет там жить? Нет, конечно, жилплощадь лишней не бывает – и все-таки? Почему она не скажет ему: пусть будет на всякий случай, сдадим, продадим, обменяем, да мало ли что еще! Но она говорит не эти обыкновенные слова о лишней жилплощади, а какие-то другие, и говорит таким странным, таким не своим тоном…

– По работе не получается потому, что не все зависит от моих желаний, – коротко ответил Юра. – Как только будет возможность, я слетаю на Сахалин и оформлю развод. Но, извини, не в ближайшее время. Можно послать документы почтой, но, по-моему, это будет еще дольше. Если ты торопишься…

– Я никуда не тороплюсь, – резко ответила она и поднялась из кресла тем быстрым и свободным движением, которым поднималась всегда и которое он так любил. – И вообще, я не собираюсь тебя обременять своими проблемами. Можешь забыть об этой квартире.

– Забуду, – так же резко ответил Юра – уже ей в спину.

Женя вышла из комнаты, зашумела вода в ванной.

Что значила эта странная полуссора, он не понял. Но осадок в душе остался, а душа и без того была сейчас тяжела.

– Все-таки я думал, наши дадут. – Борис ткнул окурком в пепельницу так, как будто хотел прожечь ее насквозь. – Нет, я понимаю, чего боятся. Узнают, кто на Чечню деньги давал, слух пойдет – то ли он украл, то ли у него украли, да не бывает, мол, дыма без огня… А все равно – могли бы дать, все ж на виду, по списку, не на гранатометы просим! Ладно, опять будем у иностранцев клянчить. – Годунов посмотрел в окно своей тесной командирской комнатки, проговорил с горечью: – Время, время-то идет, телевизор хоть не включай! Ты, Юр, по-английски как вообще? – ни с того ни с сего спросил он.

– Переводчиком меня хочешь взять клянчить? – улыбнулся Гринев. – Ну, вспомню школьные годы, если очень понадобится. Мне, знаешь, сестра говорила: после хорошей спецшколы язык не забудешь, даже если пятнадцать лет потом слова вымолвить не придется. Она в немецкой училась, я в английской.

– Глянь тогда, что нам тут пишут, – кивнул Борис, доставая из ящика стола распечатанный конверт. – Ты подпись, подпись посмотри! Помнишь, кто это?

– Кто? – спросил Гринев, вглядываясь в подпись под письмом, напечатанным на бланке Швейцарского Красного Креста.

– А Конрад, забыл, что ли? – засмеялся Борис. – В Ленинакане-то? Он собак еще специальных привозил и приборы всякие, а мы смотреть тогда бегали, как дикари какие.

– А! – улыбнулся Юра. – Теперь вспомнил. Хороший парень. Что это он нам тут пишет?

– Читай, читай, – поторопил Борька. – А то я даже в анкетах всегда указываю: английский не со словарем, а с переводчиком.

Разговорный английский Гринев, конечно, подзабыл: и правда ведь, пятнадцать лет прошло со школы. Люди, окружавшие его в повседневной жизни, говорили исключительно по-русски, а в некоторых ситуациях и вовсе объяснялись самыми доходчивыми словами великого и могучего. И ситуаций таких в Юриной жизни хватало.

Но читать по-английски ему приходилось и в институте, и после; правда, только специальные медицинские работы. К тому же короткое письмо Конрада Фогельвайде было написано на несложном «международном» английском, и написано так просто и дружески, что разобрать его не составляло большого труда.

– В Лос-Анджелес зовет, – сказал Юра, быстро просмотрев страничку.

– О! – обрадовался Борька. – Ну, про Лос-Анджелес даже я разобрал.

– Рад, что нашел наши следы… – Гринев стал переводить подробнее. – Что работаем теперь в одной организации… Ну, пишет, в общем, что в Лос-Анджелесе после землетрясения разрабатывается глобальная система сейсмической безопасности и наши знания могут пригодиться. Какие у нас с тобой сейсмические знания? – удивился он. – Ага, вот… Работа спасателей в городских условиях, организация первой помощи при техногенных и природных катастрофах. Смотри, Борь, как раз для тебя! У них семинар по этому делу будет в марте.

– А еще что? – не отставал настырный Борька. – Я, между прочим, не только «Лос-Анджелес», но и «профессор Ларцев» еще разобрал.

– А профессор Ларцев тепло характеризовал ему Юрия, – нехотя сказал Гринев. – И говорил, что наслышан о его специфическом опыте операций в экстремальных условиях. Это, видимо, когда стакан спирта вместо наркоза, а Боря с фонариком – вместо бестеневой лампы, – хмыкнул он. – Откуда, интересно, Ларцев про Ткварчели узнал?

В Ткварчели Юра попал уже не из Склифа, а с Сахалина, и Андрей Семенович Ларцев знать об этом вообще-то не мог.

– Слухами земля полнится, – пожал плечами Годунов. – Ладно, Юр, чего ж теперь… Какой нам сейчас Лос-Анджелес! Может, все-таки хоть к марту в Чечню выберемся.

Он бросил на Гринева быстрый извиняющийся взгляд.

– Выберемся, выберемся, – кивнул Юра. – Иностранцы-то здешних наших тонкостей не знают, авось дадут деньги.

– Не авось дадут, а небось дадут, – поправил Борька. – А потом как-нибудь и в Калифорнию съездим, а? – не слишком уверенно сказал он. – В пляжный сезон! Ты как на это смотришь, Юр?